det_history

 

Андрей

Ильин

 

Слово дворянина

 

Императрица Елизавета Петровна отправила посольство в Персию, к грозному Надир-шаху. В том посольстве поехал и Яков Фирфаниев, чтобы сокровища персиянские по высочайшему распоряжению скупить. Да так случилось, что влюбился. Только не в простую персиянку, а в любимую жену самого шаха. В такую переделку попал, хуже не бывает. Что сделать, чтобы голова с плеч не слетела, да еще после мучений жутких?.. В 1918 году Мишелю Фирфанцеву все-таки попроще: ходит он по большевистским «коридорам власти» и рассказывает о сокровищах царской «рентереи», которые исчезли неведомо куда. То он у Троцкого, то у Сталина, то у Дзержинского. То анархисты его чуть не убьют, то опять большевики арестуют, правда, по ошибке. А сокровищ все нет и нет. Вроде бы след один выискался, надо только за ниточку потянуть. Когда же тайна наконец откроется?.. И в наши дни Мишель-Герхард-фон-Штольц, он же Мишка Шутов, к той же тайне подходы ищет — круглыми днями сидит в архиве. И архивариус там симпатичная — Светлана Анатольевна. Да еще дедушка у нее — академик Анохин-Зентович, кладезь ценных знаний. Только как-то так получилось, что академик убит, а Мишель-Герхард-фон-Штольц у него в квартире оказался. На орудии убийства — отпечатки его пальцев да в кармане депутатский значок академика. Вот так дело...

 

 

 

 

 

ru

ru

 

 

 

 

Денис

 

 

FB Tools

2006-02-13

http://mysuli.aldebaran.ru

OCR Владимир: budav@nvu.xmuvd.ru

0D50D87D-7B4F-46CE-B090-F1FA8B4A56CF

1.0

 

v 1.0 — создание fb2 OCR Денис

 

 

 

Андрей Ильин. Слово дворянина

ЭКСМО

Москва

2005

5-699-09575-6

 

 

 

 

 

Андрей Ильин

Слово дворянина

 

 

OCR Владимир: budav@nvu.xmuvd.ru

 

 

 

Глава I

 

— Апчхи! — громко сказал Мишель-Герхард фон Штольц.

— Будьте здоровы! — пожелала ему здоровья архивариус.

— Буду! — пообещал ей Мишель-Герхард фон Штольц. Потому что относился к своему здоровью бережно, памятуя, как дорого стоит в Европе лечение.

И, обернувшись, восхищенно замер.

Хм!..

Странно, но он почему-то всегда считал, что архивариусы — это исключительно старые, толстые тетки отвратительной наружности, облаченные в серые мешковатые костюмы покроя пятидесятых годов прошлого века. А эта была совсем иной — была очень даже ничего — молоденькой, фигуристой, обаятельной и в очках.

— Апчхи! — вновь громко сказал Мишель-Герхард фон Штольц.

— Будьте здоровы! — вновь откликнулась, не отрывая глаз от какого-то толстенного талмуда, девушка-архивариус.

— Я и так здоров — здоровей не бывает! — заверил ее Мишель. — Это все ваша пыль!..

И лишь теперь, опустив на нос круглые очки, девушка взглянула на него. Не без интереса.

Посетитель был странен. Довольно молодой — хотя обычно к ним приходили сплошь дядечки преклонных лет, которые писали докторские диссертации по поводу внешности Вещего Олега или покроя исподнего белья Екатерины Второй. Безупречно отутюженный и ослепительно белый костюм выглядел слегка сероватым на фоне идеально начищенных белых туфель.

Господи, да кто же заявляется в архив в белом?!

— Не ожидал в столь скучном месте встретить столь очаровательное создание, — выразил свое восхищение современными архивариусами Мишель-Герхард фон Штольц, церемонно поклонившись.

Девушка зарделась.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Всем!..

И кто бы мог подумать, что Мишелю-Герхарду фон Штольцу придется проводить лучшие годы своей жизни в пыльных хранилищах архивов, среди полок, заставленных папками с делами давно минувших лет... Да только иначе было нельзя! Так вот странно вышло, что разобраться в хищениях в Гохране можно было, лишь взглянув на них через призму веков. Именно туда вели все концы.

И начал Мишель-Герхард фон Штольц с самых истоков.

— Вот, пожалуйста, — подала ему архивариус какую-то распечатку.

— А оригинала у вас нет? — простодушно спросил Мишель-Герхард фон Штольц, не глядя на предоставленный ему документ, потому что во все глаза смотрел на архивариуса.

— Ну что вы! — всплеснула руками девушка. — Они находятся в особом хранилище, за семью замками.

— А нас не пугают замки, — многозначительно сказал Мишель-Герхард фон Штольц. — Нет крепостей, которых бы мы не брал и!..

Первый документ был аж восемнадцатого века!

С трудом продираясь сквозь древний шрифт с завитушками и ятями, Мишель-Герхард фон Штольц прочел:

«Божьей милостью, мы, Петр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, сего дня одиннадцатого, месяца декабря 1719 года, повелеваем учредить при Камер-коллегии особую канцелярию, дабы восстановить надлежащий в хранении государству прилежащих вещей порядок, премного заботясь об их сохранности...»

И было тех вещей — «государево яблоко, драгоценными каменьями усыпанное, корона, скипетр, ключ да меч, и положено им надлежит быть в особую комнату, что Рентереей зовется, в обитый железом сундук с тремя замками, коим по одному быть надлежало у Камер-Президента, Камер-Советника и Царского Рентмейстера, и когда торжественное какое действие случится: то Президенту с двумя Камер-Советниками идти в Рентерию и оный сундук отпереть, и надлежащие такие к государству вещи вынать и через двух Камерных Советников к Царскому двору отсылать; а после бывшего торжества взяв, велеть оные паки в Рентерею сохранить».

Как видно, и тогда на Руси воровали, коли пришлось сундук на три замка запирать, тремя разными ключами! Но как разумно-то! Мудр был царь Петр, понимал народ русский, знал, что всяк, кто при сокровищах окажется, непременно вором станет, хоть голову ему после того руби, но что трое воров никогда не сговорятся, так как поделить желанный барыш не смогут!

Нет бы и теперь всякий «государев» сундук так же хранить, по три, а лучше по сто ключей раздавая! Но нет, не хотят нынешние государственные мужи такого устройства заводить, а всяк норовит от врученных ему богатств единственный ключ иметь, да при одном только себе его держать! И нет на них, злодеев да казнокрадов, управы — нет царя Петра и плахи с топором!

Вздохнул Мишель-Герхард фон Штольц да новый лист раскрыл...

Тяжела архивная работа, ничуть не легче, чем с бандитами на кулачках биться, — к вечеру не разогнешься, так тело болит, а перед глазами мельтешня из писанных гусиным пером буковок да печатей. Но делать-то что? Идти туда — не знаю куда, чтобы найти там то, не понять что? Так он ходил уже...

Хватит! Теперь, прежде чем пойти, он должен уяснить, куда пойти и что там искать!

— Так что у вас там еще по этой, как ее, рентерее есть?..

 

 

 

Глава II

 

Ненастно на улице — в каминной трубе метель волком воет, в стекло снег колотится, будто пальцами из темноты скребется кто. От этого, от звуков этих, видно, и проснулся Карл.

А может, от иного — от того, что приснилась ему ныне Анисья, душа его ненаглядная. Стоит в сарафане, посреди сада, глядит с прищуром, улыбается, а на голове венок из цветков полевых желтеньких да синеньких. И вроде помнит Карл, что нет ее, что утопилась она, как тятенька ей сказал, что Карла на плацу шпицрутенами до смерти забили, — а вроде и есть — вон стоит, вся солнышком облитая, его к себе пальцем манит и тихо смеется.

— Иди ко мне, друг любезный Карлуша!.. Жутковато Карлу — ведь покойница его к себе зовет!

А все ж таки хочется подойти, упасть в ноги, обнять Анисью, прижать к себе.

А тут еще кто-то его в бок толкает навстречу ей. Обернулся Карл, а это не кто-нибудь, а батюшка его покойный Густав Фирлефанц, в платье иноземном и при голове, хоть Карл сам видел, как ее топор палаческий смахнул и как покатилась она с плахи под ноги народу праздному!

— Ну чего стоишь? — спрашивает отец. — Ступай, она ведь жена тебе!

И уж так хочется Карлу пойти, да не может он — ноги будто к земле приросли.

— Не могу я, батюшка! — говорит он.

А Анисья его все к себе манит, все зовет.

— А коли не можешь, то боле тебе ее не видать! — кричит, сердится батюшка, ногой оземь стуча.

Испугался Карл да проснулся.

А как проснулся — и впрямь услышал, будто стучит кто.

Да не снег в окно, а кто-то в дверь.

— Ну чего там?.. Кого нелегкая принесла? — крикнул Карл да, накинув халат, вниз пошел.

Никаких злодеев он не боится — на тот случай у него пистоли имеются. Что ему злодеи, когда он, в солдаты отданный, на турецкие штыки ходил да весь так изранен, что живого места нет!

Спустился.

Внизу, на лестнице, Прохор стоит, к двери ухом приложившись. Слушает.

— Чего там? — спрашивает Карл.

— Кажись, по вашу душу, — отвечает Прохор.

— Ну так открывай, чего медлишь? Прохор сбросил засов, распахнул дверь. За дверью посыльный офицер.

— Извольте, Карл Густовович, теперь ехать во дворец. Императрица Елизавета Петровна вас к себе требуют-с.

С императрицей не поспоришь.

— Прошка!

— Ага, барин!

— Прикажи, чтоб закладывали экипаж! Да поспешают пускай!

— Будет исполнено, барин!

Давно уж не было, чтобы Карла средь ночи поднимали. Видно, дело какое-то особое. Знать бы какое?.. Коли зовут к трону, никогда не скажешь вперед, зачем и что за сим может последовать — новые милости или каторга. Иные, бывало, и голов лишались...

Собрался Карл — переодевшись, надушившись и парик надев — да и поехал. До дворца путь неблизкий — чего только не передумаешь. Отец Карла — Густав Фирлефанц, подобно ему, при рентерее состояв, с самим царем Петром дружбу водил, за одним столом сиживал, из одного кубка вина пил, да все одно плахой кончил. Кто высоко залетел — тому больно и падать!..

Подкатили к крыльцу. Карла уж ждали.

— Следуйте за мной! — пригласил караульный офицер.

Солдаты почтительно расступились, взяв под козырек. Пошли по бесконечным лестницам, переходам и залам. Не куда-нибудь — в покои императрицы, чего не всякий удостаивается.

Встали пред дверью.

— Обождите здесь.

Офицер скрылся за дверью, но скоро вернулся. Распахнув дверь, с полупоклоном отшагнул в сторону.

— Императрица Елизавета Петровна ждут-с вас! И верно — ждала... Императрица Всея Руси!

— Заходите, любезный друг.

Встав, пригласила Карла идти за собой, проследовав в гардеробную, где хранились ее платья. Впереди шли, держа в руках подсвечники с горящими свечами, слуги. Миновали одну комнату, другую...

Вот она, зала, куда редко кто из посторонних попадает. Вдоль стен стоят привезенные из Европы шкафы да сундуки. В шкафах — платья. Великое множество — поговаривают, что поболе пяти тысяч, хотя кто их считал?.. Любит императрица хорошо одеваться, бывало, полдня пред зеркалами проводит, примеряя привезенные из Парижа да Вены обновы. Вот и теперь, проходя мимо венецианского, в рост, зеркала, приостановилась, мельком на себя взглянув. Обернулась к Карлу. Сказала:

— Призвала я вас, друг любезный, дабы испросить вашего доброго совета...

Карл почтительно поклонился. Слуги распахнули шкаф, вытащили, расправили в руках платье, коего Карл ранее не видел.

— Что вы можете посоветовать к сему наряду? У Карла будто бы гора с плеч свалилась.

— Вы столь прекрасны, что затмите собою блеск любого предложенного мною украшения, сколь бы изысканным оно ни было! — произнес хранитель рентереи дежурный комплимент, вновь отвесив глубокий поклон.

Елизавета Петровна еле заметно улыбнулась.

— И тем не менее я просила бы вас подобрать мне к завтрашней посольской аудиенции какие-нибудь подобающие случаю драгоценности.

Подобрать к наряду украшения за остаток ночи было бы мудрено, столь много их хранилось в шкатулках да сундуках в рентерее царской, но Карл знал все их наперечет. И знал вкусы императрицы.

Тут же крикнули дежурного офицера, дабы он распорядился разослать по названным адресам посыльных. Что тот и исполнил. Скоро ворота дворца распахнулись настежь и из них выскочили, поскакав куда-то в ночь, верховые.

Заведенный царем Петром порядок ничуть не изменился — хоть и был Карл главным хранителем государевой сокровищницы, один туда попасть он не смел. Пришлось дожидаться других ключей.

Как все собрались, призвали караульного офицера и уж вместе с ним прошествовали к рентерее, подле двери которой, при ружьях и шпагах, стояли два преображенца.

Собрав воедино ключи, отомкнули один за другим три замка, причем неотлучно присутствовал караульный офицер. А уж распахнув дверь, да свечи запалив, внутрь все вместе вошли. Офицер, тот в двери задержался, дабы оттуда за ними за всеми приглядывать и — буде какой непорядок узрит — тревогу сыграть.

Карл нужный сундук нашел, отпер да первый ларец из него вынул. А из другого — другой... Ларцы в ряд составил, крышки раскрыл и, свечу близко поднося, всем, что в них хранится, показал, пояснения дав и вписав поименно в особый, хранящийся при карауле, журнал.

После чего ларцы замкнули и, приставив к ним солдат, понесли в покои государыни-императрицы. Карл при том следовал, глаз с ларцов не спуская...

Таков уж порядок. А ежели послабления дать, к примеру, не три, а два ключа заведя, — так ведь все шельмецы разворуют, все по ветру пустят, хоть головы за то руби! Такая страна!..

Утром во дворец аглицкий посол с грамотами и подарками прибыл. Покуда, аудиенции дожидаясь, томился, все по сторонам поглядывал, поскольку загодя наслышан был о богатстве русских царей.

И так то и было — редко какой европейский двор мог похвастать такой византийской роскошью.

А как призвали посла в залу к государыне-императрице, того и вовсе оторопь взяла от блеска драгоценных каменьев — бриллиантов да изумрудов с сапфирами, коими наряд ее усыпан был столь густо, что счесть их не представлялось возможным!

Поклонился посол аглицкий, грамоты передавая, да вокруг поглядел, дабы приметить всех тех, кто при русской государыне состоит, кто ближе иных к трону приближен, к кому первому она обращается. Через них-то, через фаворитов и фавориток, и надлежало ему большую политику делать, прельщая их сладкими речами и подарками.

Всех и каждого оглядел, с удивлением заметив, что не только у царицы, но и у всех подданных наряды сплошь в золоте и каменьях, а персты золотыми перстнями с бриллиантами унизаны, у иных — по нескольку штук на каждом, и на мизинцах даже!

И как понять, что при таких богатствах — на улицах Петербургских, кои он сквозь оконце кареты наблюдал, столько нищих и попрошаек?..

Как ушел посол, а за ним придворные, коим при вручении грамот быть надлежит, государыню Елизавету Петровну, под руки взявши, в гардеробную повели, где стали с нее наряды снимать! Сама-то она уж еле на ногах держалась! Тяжело царское платье — может, два пуда, а может, и поболе того — столько на нем золота и каменьев драгоценных! Брильянт — он хоть благородный камень, да весит-то — как простая булыга! Сколь раз бывало, что царицы от нарядов таких неподъемных на ногах стоять не способны были и, чувств лишившись, падали, да уж подняться сами, без сторонней помощи, никак не могли!

Как платье сняли, все драгоценности с него в ларцы сложили, главного хранителя рентереи в покои царские призвав. Явившись, Карл Фирлефанц украшения оглядел и распорядился их обратно в рентерею снести.

Вызвали караул... Каждый ларец солдат нес, а подле него другой шел, при изготовленом к стрельбе оружии. Да сверх того еще по два, спереди и сзади, офицера, с вынутыми из ножен шпагами! Покуда но залам и лестницам шли, все с пути их загодя сходили, дорогу уступая.

Пришли, дверь тремя ключами отомкнули, ларцы проверили, дабы сызнова убедиться, что не пусты они, да, вновь закрыв, в сундуки сложили... На чем и разошлись в три стороны...

До другого раза.

А когда тот будет — разве кто знает?..

 

 

 

Глава III

 

— Кто заказывал материалы по рентерее?.. Это вы заказывали материалы по рентерее?.. Будьте любезны, — и архивариус протянула запрашиваемый документ.

К сожалению, совсем не архивариус, что была раньше, а совсем другая, более соответствующая классическому образу — преклонных лет сморщенная бабушка, в сером костюмчике, в роговых очках, со стянутыми пучком на затылке седыми волосами.

— Простите, ради бога, а Светочка где? — поинтересовался Мишель-Герхард фон Штольц, принимая папку.

— Светлана Анатольевна болеет! — ответила официальным тоном суровая архивариус. И, пожевав губами, ехидно спросила: — Разве так важно, кто выдает затребованный вами документ? Или суть его от того как-то меняется?

Нет, конечно, но все-таки приятней, когда тебе протягивает архивный талмуд молодая, фотомоделистая мадемуазель, а не напоминающая сухую грушу старушка.

Мишель-Герхард фон Штольц вздохнул и пошел в зал.

Где сел, раскрыл папку и, грустно подперев кулаком щеку, стал переворачивать листы. Хм... Н-да... Нет... И это тоже... И это тем более... А это уж ни в какие ворота...

Наверное, от того, что все это ему выдала не Светочка, а та суровая мымра, вот кабы это была Светочка, то наверняка в каждой строчке его бы ждала удача...

Ну-ка, ну-ка, а это что?.. Расписка?.. Да, так и есть... Вот ведь как выходит -когда-то сей рукописный листок был всего-навсего денежной распиской, а ныне стал «единицей ответственного хранения»!

— Хм!.. — хмыкнул Мишель-Герхард фон Штольц, прочитывая документ. — Как видно, ничего в этом мире не меняется!

Расписка гласила, что: «Сегодня семнадцатого, месяца августа, одна тысяча семьсот сорок четвертого года от Рождества Христова получено от персиянского посланника владетельного Сабур Казим Бека в дар Государыне Императрице Елизавете Петровне: платье парчовое с шитьем по груди и рукавам золотом, бриллиантами да жемчугами; брошь золотая с алмазом величиной с лесной орех да пятью поменьше; сабля с ножнами, усыпанными бриллиантами числом сорок восемь, да двумя рубинами, что находятся в рукояти...»

Но вовсе даже не подаренное «персиянами» платье и не сабля заинтересовали Мишеля-Герхарда фон Штольца, а краткое упоминание в тексте о том, что: «украшения сии доставлены были в рентерейную комнату, дабы храниться там в надлежащем порядке, покуда Государыня Императрица Елизавета Петровна не соизволит их себе истребовать...»

«Платье парчовое с шитьем по груди и рукавам золотом, бриллиантами да жемчугами; брошь золотая с алмазом величиной с лесной орех да пятью поменьше; сабля с ножнами, усыпанными бриллиантами числом сорок восемь, да двумя рубинами, что находятся в рукояти...» — внес Мишель-Герхард фон Штольц запись в особый гроссбух, на обложке которого написано было «Рентерея».

Эх, жаль, фотоаппаратов тогда не было, а описание что — по описанию черт знает что представить можно! Но лучше хоть что-то, чем совсем ничего!..

Настроение Мишеля-Герхарда фон Штольца несколько улучшилось.

Ну и что, что старушка, очень даже ничего старушка — тихая и приветливая. Лет восемьдесят назад она тоже, возможно, была ничуть не хуже Светочки. Может, даже еще лучше!

Она и теперь ничего... Очень милая старушка, и рука у нее легкая.

Что там она еще принесла?..

Далее была служебная записка некоего Фирфанцева. Лист желтый, пожухлый, с выцветшими от времени чернилами. И слова с ятя ми...

«Настоящим довожу до Вашего сведения, что в 1916-1918 годах мною производились следственные действия по делу об исчезновении драгоценностей дома Романовых, пропавших в конце декабря четырнадцатого года, стоимость коих, согласно оценке ювелиров, может составлять миллиард...» Чего-чего?.. Миллиард?! Неужто целый миллиард?..

Хм... Тогда это совсем иное дело! Тогда это становится интересней! Много интересней! Миллиард!..

 

 

 

Глава IV

 

«Настоящим довожу до Вашего сведения, что в 1916-1918 годах мною производились следственные действия по делу об исчезновении сокровищ дома Романовых, пропавших в конце декабря четырнадцатого года, стоимость коих, согласно оценке ювелиров, может составлять миллиард...» Перо замерло над бумагой. Нет, ежели написать миллиард, то выйдет слишком мало. А ну как они решат, что это в теперешних деньгах?.. Что такое ныне миллиард — гора бумажек, годных лишь на то, чтобы печи топить... Надо бы написать, что не в этих, а в тех еще, николаевских, полноценных, довоенных рублях.

Да, пожалуй... Мишель Фирфанцев вытер тряпочкой сор с пера. Чернильница была забита пылью, потому что никто не удосуживался закрывать за собой крышку, отчего внутрь набивалась пыль и сор и приходилось постоянно снимать с пера прилипшие к нему волоски, а то и мух вытаскивать. Вот и теперь тоже... Он вычистил перо, макнул его в чернила и написал:"...стоимость коих, согласно оценке ювелиров, может составлять миллиард золотых (в ценах 1915 года) рублей..." Так-то лучше.

Далее пошло легче: "Ценности перевозились по Николаевской дороге, грузовым вагоном, в восьми деревянных ящиках. По прибытии в Москву литерный груз был принят комендантом грузовой станции Николаевского вокзала, о чем имеются его собственноручные показания...

А далее что?

Дальше надо бы написать про то, как он по наводке заявился на квартиру ювелира Осипа Карловича, дабы допросить его, да не смог, по причине того, что «поставщик двора Его Императорского Величества» дал дворнику Махмудке «катеньку», дабы тот пристукнул Мишеля да, завернув его в ковер, поволок к Москве-реке, дабы утопить. Что тот и сделал бы, и лишь потому не осуществил своих злодейских намерений, что его самого прибили ночные грабители.

Но ежели написать про это, то придется написать про то, как он догнал Осипа Карловича и изъял бывшие при нем драгоценности. И как при всем при том познакомился с его дочерью Анной, ставшей ныне его женой. И про министра Временного правительства Терещенко, что, наделив его чрезвычайными полномочиями, направил в Москву на розыск пропавших сокровищ. А сие можно посчитать за сотрудничество с контрреволюционным правительством, за что его по головке не погладят.

А сообщив про то, надобно упомянуть о своем участии в боях в Москве и расстреле юнкерами батальона солдат пред воротами Арсенала. И про то, что в Арсенале — куда ему указывали — никаких сокровищ не сыскалось.

Всего-то не написать. Да и не надобно всего-то...

И Мишель изложил лишь факты.

Что по поручению Предреввоенсовета Троцкого вел поиск пропавших драгоценностей дома Романовых. Что благодаря случаю на Сухаревской толкучке словил фартового, сбывавшего драгоценности, кои были похищены у убитого ювелира Густава Фридбаха. Да через него вышел на известного громилу Федьку Сыча, у которого при аресте были изъяты принадлежавшие Романовым драгоценности в количестве восьми изделий, сданных позже по описи.

А боле писать было нечего, так как ниточка на том оборвалась... Все, кто мог хоть что-то знать о судьбе царских сокровищ, ныне стали недостижимы — Густава Фридбаха, ювелира, от коего те драгоценности пошли, со всем его семейством прибил душегуб Федька по кличке Сыч. А чего тот ему перед смертью сказал — то не известно, так как Федьку, который собирался порезать Христофоровича, шарахнул по темечку засланный на Хитровку под видом фартового Митяй. Да так от души — что тот тут же и преставился! Ювелир Осип Карлович, что мог что-то знать, ныне где-нибудь за границей хоронится. Комендант Кремля, коему надлежало принять груз, исчез в неизвестном направлении — да и принял ли его? Солдат и офицеров, перевозивших ящики в Кремль, разметало войной да, верно, всех поубивало.

Вот и все...

Да и из бывших его работников, что царские сокровища искали, никого уже не осталось. Сашка — того Федька на Сухаревской толкучке зарезал, Митяй, Лек-сей Шмаков и остальные — все в Красную Армию подались с беляками воевать. Старый сыщик Валериан Христофорович в милицию пристроился, дабы учить молодую поросль азам криминалистики.

Один Мишель остался, да и то раненый.

Вот и все — сокровища царские, за вычетом малой части, не нашлись, людей, кои ими промышляли, — всех повыбило да поразбросало.

На чем можно ставить жирную точку...

Мишель макнул перо в чернила, снова, чертыхнувшись, обтер его тряпицей, дабы снять сор, вновь макнул — да поставил под своим рапортом точку!

Поставил точку да пошел сдавать выданный ему Троцким мандат и наган. Да только как пришел — тут же и нарвался на скандал!

— Что же это вы, товарищ?! — грозно спросил какой-то матрос в распахнутом бушлате, тельнике и с «маузером» на боку. — Вам советская власть поручила, можно сказать, ответственное дело, а вы тут, будто какой вредоносный элемент, саботаж разводите? Нехорошо выходит!

— Я был ранен, — пояснил Мишель. — Более полугода валялся по госпиталям.

— Ну и что, что ранены?.. Ведь не убиты? — резонно возразил тот. — Ныне ранами никого не удивить! Теперь каждый, кто не убит — тот али ранен, али в тифу, али с голодухи попух! Здоровых еще поискать!.. Так что вы, товарищ, оружием, вверенным вам революцией, зазря не разбрасывайтесь, а берегите для грядущих классовых битв!

— А что же вы мне прикажете теперь делать? — спросил, использовав привычный, как теперь говорят — старорежимный, словесный оборот, Мишель.

Но матрос его не понял, вернее, понял буквально.

— Я вам, товарищ, приказывать не могу! Вам мандат товарищ Троцкий подписывал — вот к нему вы теперь и ступайте, может, он вас куда-нибудь пристроит.

Слово это — «пристроит» — Мишелю не понравилось. Будто он о месте хлопочет да о пайке... Вот уж нет — никогда никого и ни о чем не просил и впредь не намерен!.. Но мандат, верно, нужно было кому-то сдать. И оружие тоже. Мишель пошел было к Троцкому. Но пробиться к нему оказалось не так-то просто. Новые правители уже успели обрасти вкруг себя чиновниками, которые перегораживали своими телами ход в высокие кабинеты.

— По какому вопросу товарищ? Ежели относительно формировки частей, то это в семнадцатый кабинет к товарищу Смургису, а ежели у вас претензии по снабжению, то вам в совпродтылобеспечение.

— Нет, мне лично к Троцкому.

— Троцкий, товарищ... Как вас, простите?..

— Фирфанцев.

— Так вот, товарищ Фирфанцев, Троцкий теперь очень занят принятием важных государственных решений.

И ведь не пустили бы, кабы Мишель не догадался мандат им сунуть, где черным по белому было написано что: «Сей мандат выдан товарищу Фирфанцеву Мишелю Алексеевичу в том, что он назначен Реввоенсоветом для исполнения возложенной на него особой миссии...» И что: «Неисполнение его распоряжений, равно как скрытый саботаж, будут приравнены к контрреволюционной деятельности и преследоваться по всей строгости революционной законности, вплоть до исключительной меры социального воздействия».

И подпись:

«Предреввоенсовета Л. Д. Троцкий».

А что это за особая миссия, про то в мандате ни слова! Может, он снабжением всей Красной Армии заведует, а может, шьет товарищу Троцкому новый костюм, что еще и хуже. Теперь не разберешься — после греха не оберешься.

— Как о вас доложить?

— Фирфанцев. Мишель Фирфанцев... Если он сразу не вспомнит, вы ему скажите, что мы с ним вместе в Крестах сидели.

Странный господин.

Но Троцкий его вспомнил. Не соседа по камере, а то поручение, которое дал ему!

— Ну что — сыскали царские сокровища? — с порога спросил он.

— Никак нет, — покачал головой Мишель.

И коротко, но внятно доложил результаты проведенного им расследования. Коих на самом деле не было...

Троцкий его долго не слушал и вопросов не задавал, может, потому, что в дверь к нему ломились другие посетители. Пора революционного романтизма прошла, теперь недавние бунтари, получившие в управление шестую часть мира, еле успевали разгребать дела.

— Вот что, ступайте-ка вы к Сталину — есть у нас такой веселый грузин, — сказал Троцкий, быстро нацарапав записку. — Скажите ему, пусть он вас куда-нибудь пристроит.

Ну вот, опять это слово!

— Меня не требуется никуда пристраивать, — возмутился Мишель. — Я уж как-нибудь сам.

— Сами?.. Сами вы либо с голода богу душу отдадите, либо к белым подадитесь, — резонно возразил Троцкий. — Ныне тех, кто сам по себе, нет, все или с нами или с ними — против нас. Без середки! Так что идите и выполняйте порученную вам работу.

И в голосе Троцкого прозвучал металл.

Мишель, хоть того не желал, повернулся на каблуках и вышел из кабинета.

«А ведь, коли сильно упрямиться, так могут и к стенке поставить! — подумал он, вспомнив подвалы Чека и то, как приглушенно звучали винтовочные залпы из расстрельной комнаты. — Запросто...»

Товарищ Сталин верно был грузином, усатым, с изъеденным оспой лицом. Доступ к нему был почти свободным, кабинет махоньким и захламленным, из чего Мишель заключил, что он мало что из себя здесь представляет, хоть впоследствии оказалось, что он заведует всеми национальными вопросами в Советской республике.

Тот молча взял записку Троцкого, прочел ее. Задумался.

— Куда бы вас? — сам себя спросил он. — Ума не приложу... Может, в Чека?

— Я ранее в сыскном служил, — сразу, чтобы не случилось никаких недомолвок, сообщил Мишель. — Правда, в уголовном.

— Да? Тогда нельзя. Заклюют вас наши товарищи, — вздохнул Сталин.

Было видно, что ему совершенно неинтересно заниматься протеже Троцкого, но отказать он тоже не может.

— А вы, простите, кем приходитесь товарищу Троцкому?

— Я?.. Никем... — растерялся Мишель. — Мы вместе в Крестах сидели. А после я ценности дома Романовых искал.

Ну раз никем — то тогда проще.

— Вот что... — обрадовался Сталин. — Может, вам к Горькому с Луначарским в Чрезкомэкспорт — они теперь как раз собирают брошенное буржуазией золото. Может, вас туда определить?..

— Горький? — переспросил Мишель. — Какой Горький?

— Тот самый — Максим... Пролетарский писатель... — ответил Сталин. — Там, мне думается, вы придетесь к месту.

И быстро написал новую записку.

— Ступайте прямо теперь к товарищу Поликарпову, скажете, что от меня, пусть поставит вас на вещевое и продуктовое довольствие.

— А оружие?.. А мандат? — растерянно спросил Мишель.

Сталин быстро перечитал послание Троцкого.

— Можете оставить их при себе. Про них здесь ничего не сказано. Извините товарищ, у меня много дел...

И тут же уткнулся в какие-то бумаги.

«Будто чиновник мелких поручений, или по-новому, кажется, завхоз, — подумал Мишель. — Недотягивают они еще до той, дореволюционной, начальственной спеси...»

Через несколько дней он встретился с Горьким.

— Вы, го-оворят, бывший жандарм? — прогудел басом, по-волжски растягивая "о" и радостно улыбаясь, Горький.

— Был, — кивнул Мишель.

— А по-о вам не скажешь!

По Горькому тоже нельзя было сказать, что он бывший босяк и преследуемый чинами полиции бродяга.

Впрочем, теперь все смешалось и ничего не понять...

— Ну что ж, коли вы не против, будем теперь вместе работать, — протянул Горький руку.

— Я не против, — улыбнулся Мишель.

— Во-от и славно-о!..

 

 

 

Глава V

 

Гудит Санкт-Петербург, народ, друг дружку погоняя, бежит — бабы юбки подхватили, мужики шапки руками держат, чтоб не потерять, меж ними, под ногами путаясь, ребятишки вьюнами снуют! Шум, гам, пыль столбом стоит!

Никак война?!

Али, не дай бог — пожар?!

Ан нет — не пожар — чудо чудное!

— Куда бегешь, ноги бьешь, Микола?

— Зверей неведомых глядеть!.. Болтают люди, будто на Невском звери явились — сами вроде коров о четырех ногах, но в десять раз их больше, с хвостами, но без вымени, и рога у них не на голове, а из морды вперед торчат! И будто бы вместо ноздрей у них лапа с пальцами, коими они чего хошь хватать могут!

— Ну-у... Не могет такого быть! Брешут, поди!

— Вот те крест! — осеняет себя перстами Микола.

Сосед мой их сам видал! Ей-ей! Говорит — уж так здоровы, что выше крыш!

— Да ну!.. Тогда я с тобой побегу!.. Шибко на такое чудо взглянуть хочется.

Побежали, локтями толкаясь. А как добежали, там уж такая толпа собралась, что не пробиться!

— Ну чего там, чего видать?..

— А ничего не видать — головы одни!.. Ну чо пхаешься, не видишь, человек тута стоит!..

Волнуется народ, на цыпочки привстает, иной подпрыгивает, чтобы дальше углядеть. Пацаны — те на столбы и заборы полезли. Заорали благим матом:

— Ухты!.. Видать!.. Верно, ведут чего-то! Ишь ты... ой... громадины-то какие!..

Народ напирает, всем интересно поглядеть, чего там такое ведут.

Те, что первыми стоят, на мостовую забегают, да их солдаты, те, что впереди процессии идут, отпихивают, крича грозно:

— А ну осади, а ну-дорогу дай!.. Вот уж что-то видать...

Впереди погонщики важно выступают, сами черные, как угли, на теле халаты, золотом шитые, на головах огромные тюрбаны намотаны. На одних них поглазеть, и то забава! Но не на них народ смотрит, рты разинувши, а на неведомых зверей, кои, говорят, сюда из самой Персии пешком пришли! Он ступает, толпу раздвигая, чудище неведомое, высотой с трех быков, ежели тех друг дружке на спину поставить! Лапы широченные, в обхват — что сосна возле самых корней. Уши как одеяла — втроем укутаться можно, коли потесниться. Из пасти два зуба вперед торчат белых, длиннющих да острых! И верно, как есть говорили — на месте носа труба кожистая, коя сама собой, будто червяк, шевелится, к толпе обращаясь!..

Это ж как такого прокормить?.. Это ж сколь он за зиму сожрать сможет?..

— А чего он ест-то? — вопрошает кто-то. А верно — чего?

— Поди, сено.

— Ага — сено!.. Такого рази сеном укормишь! Ты на его зубы глянь. Мясо они кушают! Могет, даже человечину!..

Остановилось чудище, голову на сторону своротило, глянуло на людей, да вдруг лапу, что из носа растет, вздернуло и как заорет трубно!..

Шарахнулись все, друг дружку с ног сшибая!

Ахнула баба, завопила истошно! Спужалась дура да с испугу тут же, на улице, рожать надумала!

— Ой-ой! Помру счас! — вопит-причитает, за живот руками держась.

Но не до нее теперь толпе, баб-рожениц они уж видали, а такое диво в первый раз!

За первым чудищем другое ступает, а за ним третье!..

— Слон, слон!.. — несется над толпой чудное слово. Дивится народ, ахает...

Но то диво — еще не диво!

Меж слонов повозки едут, на них клетки из железных прутьев, а в них звери дивные, навроде кошек, только гораздо больше и все полосатые или в пятнах, от морды до самого хвоста! Ходят по клеткам туда-сюда, рычат подобно собакам, скалятся, хвостами о прутья колотятся, железо грызут. А зубы у них с палец! Жуть!.. На иных слонах тоже клетки есть, но поменьше. В клетках зверьки сидят, обликом на людей похожи, при руках и ногах, но лица — как у уродцев! Сидят, чешутся, гримасы строят!

Народ на них пальцами указывает, хохочет и тоже им рожи корчит! Весело!..

В середке три слона шествуют, у коих бока коврами богатыми покрыты, а к спинам площадки навроде телег приторочены, только поболе, в телегах тех люди сидят, да не по одному, как на конях, а по трое, по четверо враз! Сидят — вниз смотрят.

Один из них, видать, самый важный — весь в парче да шелках, в шапке-тюрбане алмазы сверкают, пальцы перстнями унизаны. Позади него на особой приступке человек стоит и метелкой из птичьих перьев над его головой машет, дабы ветер создать.

Посидит-посидит важный персиянин да вдруг головой кивнет.

И тот раб, что сбоку него большую чашу пред собой держит, вдруг запустит в нее руку, зачерпнет горстью монеты серебряные да швырнет в толпу целую пригоршню..

Сверкнут на солнце монетки, рассыпятся дождем по земле, покатятся под ноги. Народ ахнет, на колени попадает да начнет их собирать!

Такие чудеса!..

Так до самого дворца царского караван сей дошел.

Далее толпу уж солдаты не пустили, в приклады приняв.

Но издали было видать, как погонщики слонов по ногам прутиками ударили и те, передние ноги подломив, на коленки упали, будто бы кланяясь.

Государыня-императрица Елизавета Петровна, которая в сей момент на балкон вышла, политес сей оценила, улыбнулась, да велела посланника персиянского немедля к себе звать.

Тот прибыл и долго кланялся, что-то по своему лопоча. А бывшие при нем слуги внесли на головах большие золотые подносы, на коих были разложены подарки.

Как он их вручил, тут государыня к нему спустилась да сердечно обняла.

А уж после, как аудиенция закончена была, хранителя царской рентереи Карла Фирлефанца с писцом призвали, дабы они все подарки оглядели и опись им сделали.

Писец перо в чернила макнул да написал:

«Сегодня семнадцатого, месяца августа, одна тысяча семьсот сорок четвертого года от Рождества Христова получено от персиянского посланника владетельного Сабур Казим Бека в дар Государыне Императрице Елизавете Петровне: платье парчовое с шитьем по груди и рукавам золотом, бриллиантами да жемчугами; брошь золотая с алмазом величиной с лесной орех да пятью поменьше; сабля с ножнами, усыпанными бриллиантами числом сорок восемь, да двумя рубинами, что находятся в рукояти...»

А как опись завершили, все подарки в рентерею снесли да под замок заперли. Все -да не все!..

 

 

 

Глава VI

 

И кто бы мог подумать, что в архивах можно найти хоть что-то, кроме пожелтевших и никому не нужных бумажек. Что можно найти деньги! Причем немаленькие — целый миллиард!

Или не целый?..

Кто в сказал...

— Ну что вы, сударь, о чем вы говорите — какой миллиард! — покачал головой антиквар, столь же древний, как скопленные им бронзовые статуэтки. — Куда там миллиард?.. Это тогда был миллиард, а ныне это, коли вам интересно знать...

Еще бы не интересно, когда Мишель-Герхард фон Штольц ради того только к нему и заявился!

— Так сколько?..

— Ныне это... ежели учесть две войны, две революции, индустриализацию с коллективизацией и мировую инфляцию за сто лет, то ныне это будет...

И антиквар погрузился в какие-то сложные вычисления.

— Это буде-е-ет...

— А что, разве инфляция и прежде была? — не вытерпел, поинтересовался Мишель-Герхард фон Штольц.

— А как же!.. — поразился антиквар. — Инфляция была всегда — и у них, и у нас. У нас ее запрещали, но она все равно была. У них ее не запрещали и она тем более была. Тот доллар и этот доллар — это суть разные доллары. И фунты тоже. А уж рубли!.. На те доллары, фунты и рубли можно было купить куда больше, чем ныне! Деньги — они как люди: чем больше им лет, тем меньше их возможности. Вы молоды, вы можете больше, чем я, но когда вы доживете до моих лет, вы сможете меньше, чем будут мочь ваши дети, и много меньше, чем ваши внуки!..

Все это здорово, но Мишеля менее всего интересовали его дети и внуки и более всего — цена сокровищ.

— Сколько же стоит теперь доллар начала прошлого века? Ну или рубль?

Антиквар снова, закатив глаза к бронзовой люстре, погрузился в вычисления.

Мишеля-Герхарда фон Штольца так и подмывало пихнуть его в бок, чтобы цифры в его голове складывались побыстрее.

— Коли учитывать покупательскую способность... То... Думаю... Думаю, что можно умножить искомую сумму примерно на тридцать.

Насколько?! На тридцать?!

— Да-с, сударь! На тридцать! Или даже на сорок... И согласитесь, что инфляция в четыре тысячи процентов за сто лет — это не так уж много. Наш рубль за десять лет потерял куда как больше.

Но это если говорить о просто деньгах... А если не о просто?..

— А если это не деньги? — осторожно спросил Мишель-Герхард фон Штольц.

— Тут сказать затруднительно, — развел руками антиквар, и глаза его хищно заблестели. — Если бы я мог взглянуть, я бы сказал поточнее...

— На что взглянуть? — не понял Мишель.

— На вашу вещицу. Или я ошибаюсь, или ваш интерес праздный? Если нет — я дам хорошую цену...

И скрюченные пальцы антиквара зашевелились, как лапы паука.

— Ну что вы — я просто так спросил, — поспешил заверить его Мишель-Герхард фон Штольц.

— Да?.. — разочарованно вздохнул антиквар. — Так у вас ничего нет?.. Совсем?.. Тогда я скажу так — произведения искусства всегда были и всегда будут самым надежным вложением капиталов. Они идут в рост лучше денег и лучше любых акций. Дураки покупают машины и недвижимость, умные люди — предметы старины. Коли у вас есть интерес в сохранении ваших капиталов, то я имею к вам хорошее, от которого вы не сможете отказаться, предложение...

— Ладно, допустим, — сдался Мишель-Герхард фон Штольц. — Допустим, я у вас что-нибудь куплю. Но тогда я тем более хотел бы знать, на какие проценты могу рассчитывать.

— Не только вы, но и ваши дети и ваши внуки и правнуки! — поддакнул антиквар. — Могу вам доложить, что, к примеру, полотна старых живописцев выросли в цене с начала прошлого века в... несколько сот раз.

У меня как раз имеются наброски фламандских мастеров...

— Какие наброски? — не понял Мишель-Герхард фон Штольц.

— Дерьма-с, — скромно потупив взор, ответил антиквар. — Конского... Но есть ослиное и даже павлинье!

Мишель-Герхард фон Штольц поморщился. Какое дерьмо?.. Он и так в нем по самую маковку!

— У меня очень хорошее дерьмо, — нахваливал свой товар антиквар, — фламандское и португальское семнадцатого века в карандаше, но есть и в цвете!..

Ладно хоть не в запахе...

— Смею вас уверить — это не какое-нибудь там дерьмо, а принадлежащее перу великих живописцев, которые, в бытность учениками, делали эти наброски для картин своих не менее прославленных учителей.

— А если я скажу, что меня не интересует никакое ваше дерьмо? — поинтересовался Мишель, не вполне понимая, как бы им можно было распорядиться.

— Тогда возьмите рыбью требуху с натюрмортов. Или детали с батальных полотен — шпоры, перья на шляпах, ломаные клинки, трупы павших воинов... Но они пойдут дороже.

— Нет, спасибо, — вежливо отказался Мишель. — Меня более интересуют ювелирные украшения. Они что, тоже выросли также, как предложенное вами фламандское дерьмо?

— Ну что вы! — азартно воскликнул антиквар. — Они выросли больше!..

Что и требовалось узнать!

Выходит, что тот, тысяча девятьсот пятнадцатого года, миллиард превратился минимум в теперешних сорок? А если вспомнить, что это не бумажные деньги, а уникальные бриллианты и сапфиры, да не сами по себе, а вправленные в золотые и платиновые оправы, которые, кроме всего прочего, — произведения ювелирного искусства, и что ранее они принадлежали российским царям, то можно накинуть еще нолик?..

Или два?..

Или три?..

Мишель-Герхард фон Штольц опешил!

Так вот, значит, какова цена вопроса?!

Цена была иной, чем представлялась ему вначале. И чем представлялась многим другим!

Много большей!..

И уж коли такие деньги поставлены на кон — то чему тогда удивляться?!

 

 

 

Глава VII

 

— Сколько-сколько вы говорите?

— Сто... Или, может быть, двести... Миллиардов. Нынешних рублей, — не моргнув, ответил Мишель Фирфанцев.

Уложить в голове сумму со стольким количеством нулей было решительно невозможно.

— А если в царских, это сколько?

Подобные переводы денег в новой России были нередки. Керенки падали так, что уследить за их курсом не было никакой возможности. Вот и сравнивали с прежней царской валютой, которая была как-то привычней.

— Если в ценах пятнадцатого года, то тогда меньше — всего-то миллиард.

— Сколько?!

— Миллиард...

В царских деньгах стоимость пропавших сокровищ была хоть и много меньшей, но звучала весомей, чем в керенках. Всякий тут же переводил ее на цены довоенных товаров, которые пока еще не истерлись из памяти, — кто-то на мясо, кто-то на водку, а кое-кто на шампанское с омарами, цыганами, хорами и певичками. Если на водку, то выходило, что всю Российскую империю можно было месяц поить допьяна. И кормить омарами вместе с цыганами и хористками. А в шампанском хоть ноги полоскать и портянки стирать. Такие деньжищи!..

И то сказать — триста лет Романовы копили свои сокровища, скупая их по всему свету! Вот и накопили!.. На целый золотой миллиард!

Да только где он?..

— Да уж и нет, поди! — предположил Горький. — Знаю я наших людишек, уж по-оверьте, по-овидал, как по Руси-то хо-одил. Верно, давно все растащили да пропили по кабакам до самой последней копеечки.

— Миллиард-то? — усомнился Мишель.

— А что?! Вы знаете, как волгари пьют?! — восхищенно вскинул руки Горький. — Ох как пьют!.. Уж так пьют, что иной раз оторопь берет! Все-то пропьют да по ветру пустят — и дом, и с себя рубаху исподнюю! Что миллиард русскому человеку — коли он жизнь пропить да прогулять готов! Русскому человеку все-то по плечу. Русский чело-овек... это, знаете ли, звучит!..

Горький говорил, как роман писал, — широко, жирными мазками. Вот только Мишель был неблагодарным слушателем, сыскное прошлое его подводило — ему бы факты, да версии, да зацепочки маломальские какие, а не картины русской жизни.

Он не только Горького, он за то и Достоевских с Толстыми не шибко жаловал, кои в романах своих с преступниками антимонии разводили, в их душонках пропащих копаясь. А в жизни все было куда как проще — в жизни были все более хитрованские да сухаревские убивцы и душегубы, которые за полушку запросто резали прохожему горло да пропивали его кошелек тут же, в ближнем трактире. А после шли к марухам своим, что, животы неизвестно от кого нагуляв, рожали в трущобах, да тут же, от бремени разрешившись, заворачивали младенцев в тряпку, да, пройдя чуток, бросали в Яузу-реку, дабы не обременять себя в разгульной жизни своей лишним ртом. Вот и вся-то сложность!

А Федор Михайлович про Раскольникова... Скольких таких Раскольниковых Мишель на каторгу спровадил, да не спрашивал их про то, на что они право имеют, а все больше про то, где да в чем они были, когда потерпевший богу душу отдавал, да куда гирьку, коей ему череп надвое раскроили, подевали, да кому и почем награбленное сбывали. Оттого не восхищался он, как иные, образами Порфириев Петровичей и иже с ними. Да и не видел таковых, когда в сыскном отделе служил.

Разных видел, а чтобы таких — не случалось! Кабы он да иные следователи так-то работали, начальство враз бы с них три шкуры спустило да в отставку спровадило. Мишелю иной раз по пяти дел приходилось вести, одно другого путаней, какие уж тут душевные изыски! Служ-ба-с!..

Вот и ныне его мало трогало, сколь русский человек готов пропить, да по ветру пустить, его иное интересовало — кто, когда и при каких обстоятельствах в последний раз видел принадлежащие Романовым драгоценности. С того и надлежало ему поиск вести!..

Да только как о том узнать? Здесь вся загвоздка и была!..

А что до русского народа — так он разный! Да не как в салонных разговорах да в статейках журнальных о нем судят — то хуже него не придумать, то лучше его не сыскать, — а всякий!.. Как и сама жизнь, в коей и праведники, случалось, за кистень брались да на большую дорогу шли, и душегубы — в монахи подавались, а марухи их чужих сирот привечали и, будто своих, растили.

Только чего о том попусту болтать...

— Пойду я, — сказал Мишель, не поддержав беседу на темы величия русской души. — Мне теперь на Остоженку надобно, доходный дом Анциферова проверить.

— Да-да, ступайте! — поддержал его Горький. — Только обязательно кого-нибудь с собой возьмите! Ато времена ныне неспокойные, как бы чего не вышло...

И как в воду глядел пролетарский писатель. Верно, оттого, что великий!

 

 

 

Глава VIII

 

— Что скажешь, друг разлюбезный, сию вещицу увидав? — спросила матушка-государыня, как явился, призванный к ней, главный хранитель рентереи Карл Фирлефанц.

Только ничего сказать Карл не мог, на подарок во все глаза таращась! Уж больно чуден он!

Уж, казалось, нельзя боле удивить столицу российскую, как преподнеся в дар царице живых слонов. Но нет, сыскалось другое чудо, что персиянский посланник, владетельный Сабур-Казим-Бек, подарил государыне императрице Елизавете Петровне, как собрался обратно в Персию свою ехать!

И тоже не что-нибудь, а — слон!

И хоть невелик он был, не в пример своим живым собратьям, да не менее их чудесен! Весь белый, из единого бивня выточенный, да как живой! Стоит, хобот вверх задрав, бивни — из чистого золота, вместо глаз — бриллианты вправлены, и на ногах, где когтям надобно быть — тоже. На спине слона — корзинка, из жемчугов плетенная, а в корзинке той огромный камень-изумруд покоится!

Но сие еще не все!

Взяла матушка слона в руки да, на бивень золотой надавив, спину слоновью отняла. А там, внутри слона, будто в шкатулке, другой камень лежит — бриллиант чистой воды!

Не сдержался, ахнул Карл.

— Что, друг мой разлюбезный Карл, есть в Европе такие безделицы?

— Нет, — покачал головой хранитель рентереи. — Сия вещица произведена из слоновой кости, коя у нас, да и в Европе тоже, особо ценится. А камень сей, что в брюхе слоновьем хоронится, величины необыкновенной!..

— Знаешь ли, кто подарок тот мне поднес? — спросила императрица.

— Догадываюсь, — кивнул Карл. — Не иначе как посланник персиянский? Боле некому.

— Верно говоришь, — кивнула Елизавета Петровна. — Он поднес, да от имени шаха персиянского Надир Кули Хана испросил милости нашей — чтоб послали мы в страну Персию великое посольство, дабы показать недругам его крепость союза нашего!

Сие есть большая политика...

Слушает Карл, в толк взять не может, к чему матушка его к себе призвала да о том рассказывает. Хоть догадаться-то было нетрудно...

— Как отправится в Персию посольство наше, хочу я, коли случилась такая оказия, рентерею нашу драгоценными диковинками пополнить. Не присоветуешь ли, кого мне за ними снарядить? Кто в каменьях разумеет да сможет лучшие отобрать?

Задумался Карл. Сам бы поехал — когда еще в Персию попадешь, — да не близка дорога, за полгода — и то не обернуться, на кого рентерею оставить?

Вздохнул да ответил:

— Есть такой человек — Яков Фирлефанцев, сын мой родный, коего я потерял, да сызнова нашел, да милостью твоей имя свое ему передал, за что тебя, матушка, благодарить до гробовой доски буду.

— Сын твой?.. Да разве он в камнях понимает?

— Как я, матушка! Сам я его к делу ювелирному приставил, да учил, равно как меня — отец мой Густав Фирлефанц, что в городе Амстердаме ювелирное дело имел, а после, в Москву приехав, Петром Алексеичем к рентерее приставлен был. Ныне сын мой Яков, как я, при рентерее оценщиком состоит и дело свое зело крепко разумеет, несмотря на младые года свои!

Ему и ехать! Сам я для походов дальних стар, да на войнах весь изранен. А он молод да силен, отчего все тяготы дороги одолеет!

— Можешь ли поручиться за него? — строго глядя на Карла, спросила государыня-императрица.

— Поручусь, матушка, как за самого себя! Коли надо — головой!

Улыбнулась Елизавета Петровна.

— Ну так — будь по твоему. Готовь сына своего в дорогу дальнюю! Дам ему денег для покупки каменьев самоцветных, что станут украшением рентереи нашей. Накажи ему — пусть не скупится, пусть берет лучшее!

Поклонился Карл.

— Да скажи, пусть сыщет да привезет мне брошь, чтобы не велика, но и не мала, чтобы как цветок была али птица летящая, да к платью моему любимому, голубому, что со шлейфом, подошла. И еще привезет пусть диадему жемчужную, да такую, чтобы к прическе моей шла, что ты теперь на голове моей зришь...

Вновь кивнул Карл да, не сдержавшись, улыбнулся.

Хоть и государыней всея Руси Елизавета Петровна была, а все ж таки перво-наперво женщиной, коя, о внешности своей неустанно заботясь, об обновах да украшениях думает ничуть не мене, чем о делах государственных, всякой новой броши, что ей к лицу пришлась, радуясь, будто дите малое.

И уж не потому ли снаряжается ныне в далекую Персию великое русское посольство... Как если бы купчиха в лавку девку свою погнала, дабы та ей новых бус прикупила да в дом принесла, а купчиха стала бы подле зеркала вертеться, на себя любуясь.

Ну, может быть, не поэтому.

Но... в том числе и потому.

Как знать. Чужая душа, она ведь — потемки!..

 

 

 

Глава IX

 

Отряд был пестрый — Мишель, два красноармейца да еще матрос в бескозырке, поперек которой было написано «Крейсеръ Мстиславъ». Он так и назвался, сунув Мишелю свою огромную, как лопата, лапу:

— Матрос-кочегар Паша.

До места добирались на конфискованной пролетке, втроем втиснувшись на сиденье. Паша-матрос, взгромоздившись на козлы, взял в руки вожжи.

— Но-о... Поехала!

Лошадь шагала, еле-еле переставляя ноги. Как только она зимние холода, бескормицу и экспроприацию пережила?

— Шевелись, отродье!.. — орал во всю улицу матрос, охаживая худые ребра кобыли вожжами. — Кнехт те в глотку, бушприт те в клюз по самую ватерлинию! Но-о-о!..

Притихшие солдаты уважительно поглядывали на матроса, который употреблял ругательства, коих они даже от пьяных унтеров не слыхали! Понятное дело — сухопутчина, портяночники сиволапые, откуда им про морскую терминологию знать, коей нижних чинов, чередуя с зуботычинами, обучали на кораблях Балтфлота скорые на расправу боцмана.

— Шагай, дохлятина!.. Рыбу-ската те под хвост!

Кобыла, привычная к более нежному извозчицкому мату, испуганно косилась глазом на нового седока, на всякий случай наддавая ходу до двух узлов.

Кое-как прискакали.

— Кажется, здесь, — сказал Мишель, дивясь тому, что Паша-кочегар за всю неблизкую дорогу ни разу не повторился в своих морских эпитетах!

— Тпру-у-у!.. Язва сингапурская, якорь те в брюхо через все переборки!.. Тпру-у-у, тебе говорю!..

Богат, хоть и однообразен язык у матросов...

— Айда за мной.

В подъезде подошли к первой же квартире.

— Только не вздумайте двери ломать, а тем паче стрелять! — предупредил Мишель.

Солдаты безразлично кивнули. Стрелять им было без интереса — чай, настрелялись на фронте за четыре года мировой войны. До одури. Мишель постучал. Подождал.

Снова постучал.

— Откройте, пожалуйста. Чрезкомэкспорт! — крикнул он, ломая язык на новомодной аббревиатуре.

За дверью завозились.

— Какой такой Чрезкомэкспорт?

— Чрезвычайная экспортная комиссия, — расшифровал Мишель.

— Чего надо-то?

— Нам бы узнать, которых из жильцов теперь нет, какие квартиры пустые стоят, — вновь на весь подъезд прокричал Мишель.

— А никого, считай, нет — в любую заходите, — крикнули из-за двери и все затихло.

— Надо было сказать, что мы из Чека, чего мудрствовать-то, — недовольно проворчал матрос. — Враз бы отворили!

Тогда верно — открыли бы. Тем более что действительно их комиссия чрезвычайная — ныне все чрезвычайные! — а про то, что она по экспорту, можно было и умолчать.

А так — не открыли. Пришлось идти за дворником.

Как ни странно, в этом доме дворник был, не сбежал — то ли не захотел, то ли некуда было. Он приоткрыл дверь, недовольно глядя на пришедших.

— Собирайтесь, будете понятым, — грозно приказал Мишель.

Дворников Мишель с некоторых пор не любил. С тех самых, как ему размозжил голову, а после пытался утопить в Москве-реке татарин Махмудка.

— Ну давай-давай, не тяни, ирод узкоглазый! — прикрикнул матрос Паша. — И не жмурься мне тут, будто рыба-камбала!

Дворник, воровато зыркнув по сторонам, стал собираться.

Возражать кочегару Паше ему даже в голову не пришло. И никому бы не пришло!

— Ежели есть запасные ключи от квартир — возьмите, — попросил Мишель.

Он знал, что жильцы частенько, отправляясь в долгие отлучки, оставляли ключи дворникам, чтобы те приглядывали за вещами, проверяли пальмы в горшках и чистили дымоходы.

— Нету у меня ключей, — угрюмо сказал дворник.

— А коли ключей нет — то топор с багром бери! — приказал Паша-кочегар.

На втором этаже долго стучали в две квартиры. Никто не открывал.

— Ломайте! — приказал Мишель.

Дворник долго возился с топором, пытаясь сунуть его в щель меж дверями, да все у него не выходило. Наконец всем это надоело.

— Отойди, нехристь! — толкнул его в сторону Паша-матрос, с силой пихнув дверь рукой. Замок жалобно звякнул и вылетел из двери. Дверь распахнулась.

Ну и силища!

— У вас все такие? — с уважением спросил Мишель. — Иде?

— На флоте.

— Не — тока в кочегарке. Там же цельный день лопатой туда-сюда машешь, за вахту скока тонн антрациту в топку перекидашь! Отсель и силушка-то.

Ну да, верно... Трудней кочегарской работы на корабле не сыскать! Тут либо сразу богу душу отдашь, либо подобен богатырю станешь.

Прошли в комнаты. Видно было, что здесь давным-давно никто не появлялся. Воздух был сперт, на мебели толстым слоем лежала пыль.

— Поглядите в правой половине, а я здесь, — распорядился Мишель.

Быстро разбрелись по комнатам, огляделись, вновь сошлись в прихожей.

— Ну что?

— А ничегошеньки! — махнули рукой солдаты. — Видать, все с собой господа забрали.

Мишель тоже ничего не увидел — лишь пустые рамки от фотографий да выдвинутые и брошенные ящики комодов. И даже ложек серебряных, и тех не нашлось, что уж вовсе странно. Или, верно, съехавшие жильцы все с собой до последней заколки унесли, или кто-то здесь до их прихода побывал.

— Аида дальше.

В следующей квартире, как только открыли дверь, кто-то шмыгнул мимо них на лестницу.

— Держи вора!

Паша-матрос развел ручищи и сграбастал беглецов. Два парнишки лет двенадцати трепыхались у него в руках, не касаясь ногами пола.

— Вы кто? — удивленно спросил Мишель. Ребятишки были чумазыми и в каких-то дырявых лохмотьях. Правда, на руке одного из них отблескивал золотой перстень.

— Дяденьки, дяденьки, отпустите Христа за ради! — причитали, плакали, дергаясь в лапах Паши-матроса, испуганные до полусмерти ребятишки. — Бо-ольно, дяденьки-и!..

— Поставь их, — попросил Мишель. Притихшие пацаны с уважением глядели на матроса, который вознес их, будто пушинки.

— Что вы здесь делаете? — вновь спросил Мишель.

— Живем, — ответили мальчишки.

— Долго?

— Почитай, всю зиму и весну тоже, — ответил тот, что постарше.

— А родители ваши где?

— От тифу померли. И мамка, и папка. Все... Беспризорные, значит... Много их теперь появилось в Москве, в Питере и других больших городах, куда гнали их из вымирающих деревень отчаяние, голод и надежда.

Послышалось смутное шуршание, и из квартиры тихо выступила тень. Это была такая же чумазая, как пацаны, такая же худая и в таких же лохмотьях девочка.

Она вышла и тихо встала подле стены.

— А это кто? — указал на нее Мишель.

— Сестренка наша. Младшая, — мрачно ответил мальчишка, тот, что постарше.

И недовольно глянул на девочку, отчего та сжалась в комок и зашмыгала носом.

— Чего ты вылезла-то, дура? Сказано ведь было — под кроватью тихонько сидеть!

— Там темно и страшно, и мыши шуршат, — испуганно округлив глаза, сообщила девочка.

У Мишеля защемило сердце.

А солдаты ничего, они равнодушно глядели на беспризорников. Их таким было не удивить, они и хуже на фронте видали.

— Все, что ли? — поинтересовался Мишель.

— Ага... Ванька ишо был, да только он зимой помер.

— И где он теперь?

— Незнамо где, — виновато пожали плечами мальчишки. — Мы его в сугроб зарыли, как он пахнуть стал, туточки, во дворе. А опосля не нашли.

Сколько-то таких, как таять начало, мертвецов, младых и старых, раскрыла весенняя капель...

— Ух, шайтан! — замахнулся было на ребятишек дворник. Девочка шустро забежала за спины мальчишек, которые насупились и сжали кулаки, готовые драться и кусаться. Ну чисто — волчата.

— Оставьте их! — прикрикнул Мишель. Дворник испуганно отступил.

— Откуда это у вас, — указал Мишель на перстень.

— Там взяли, — кивнули на открытую дверь мальчишки.

В золотой перстень был вправлен большой бриллиант.

В самой квартире был бедлам — все истоптано, изгажено и замусорено. На кровати в спальне свалено тряпье, которым беспризорники укрывались. Из помойных тряпок выглядывал угол засаленной бобровой шубы.

— Шубу тоже здесь нашли?

— Ага, туточки. Теплая она!

— А еще чего нашли? Мальчишки потупились.

— Ложки и еще эти... куда стаканы были воткнуты.

— Подстаканники?.. Продали?

— На толкучке на картошку сменяли.

Мишель огляделся. Квартира была богатая — на стенах висели картины, на первый взгляд все подлинники, коим цены не было. Да и шуба, и кольцо не одну тысячу стоили. А они подстаканники воровали...

— Кто здесь жил?

— Так хозяин! — почтительно ответил дворник. — Его это квартира. Купца первой гильдии Анциферова!

Богато жил купец, на большие тыщи! Кои теперь будут, как бесхозные, национализированы и перейдут в пользу государства.

Дверь закрыли, накрепко забили гвоздями и опечатали, дабы вернуться и, составив опись, погрузить все ценности на подводу. Но не теперь — чуть позже, как весь дом обойдут, чтобы все разом и вывезти.

— А пацанов куда? — спросил Паша-матрос.

— Пока с собой возьмем. А после...

Куда их после-то?.. Не домой же вести. Всех сирот ни дом, ни сердце не вместит.

— Их в милицию сдадим.

При слове «милиция» мальчишки прыснули в стороны, попытавшись сбежать, но кочегар поймал их за шкирку, тряхнул для порядку и поднес к шмыгающим носам свой внушительный, который был поболе их голов, кулак.

— Коли еще побегете — пришибу! — добродушно пообещал он. Мальчишки как зачарованные глядели на громадный матросский кулачище и уже не пытались никуда бежать.

— Пошли дальше, — приказал Мишель.

— Я дале не пойду, — вдруг заупрямился дворник. — Мне теперича двор мести надоть...

Хоть видно было, что двор с зимы не мели и не чистили.

Не понравилось это Мишелю. А чем — он сперва не понял.

— Нет уж, любезный, вы с нами пойдете! — твердо сказал он. — Мы теперь все пустые квартиры обойти должны, а после, как опись сделаем, вы под ней роспись поставите.

— Не-а, — замотал головой дворник. — Не могу я. Я грамоте не обучен.

— Значит, крестик нарисуете!

— Помилосердствуй, барин, отпусти! — заорал, запричитал дворник, бухаясь на колени.

А чего причитать-то, чего бухаться?..

— А ну — ходи, коли велено! — рявкнул Паша-матрос, слегка толкая дворника вперед, отчего тот стремглав побежал по лесенке, заплетаясь ногами.

Почему дворник просил отпустить его, стало ясно скоро. В квартире на четвертом этаже кто-то тихо дышал в замочную скважину. Никак опять беспризорники?

— Откройте, не то дверь высадим! — предупредил Мишель.

Но ему не вняли.

— Ломай, — приказал он.

Паша-матрос, отступив на шаг, толкнул дверь плечом, отчего та, легко сорвавшись с защелки, распахнулась во всю ширь с пушечным грохотом. За дверью кто-то громко охнул и кулем свалился на пол. Видно, это он слушал в замочную скважину, отчего ему так досталось.

— Вот чумовой! — хмыкнул Паша-матрос.

И тут же навстречу ему из тьмы квартиры бухнул выстрел, и в противоположную стену лестничной клетки ткнулась пуля.

Кочегар отпрянул в сторону, открывая пустой проем двери, и в лицо Мишелю глянуло дымящееся револьверное дуло...

В самую-то душу глянуло!..

 

 

 

Глава X

 

Велика Русь — ох, велика, сколь дней по ней ехали, а конца-краю не видать!..

Наконец вступили в пределы Персиянского ханства. А как вступили, встретил их отряд, посланный навстречу Надир Кули Ханом, дабы сопроводить их до самой столицы. Крепкие воины в золоченой одежде, на богато убранных конях ехали спереди посольского каравана, зорко поглядывая по сторонам, гортанно кричали, загодя сгоняя с дороги повозки с большими, в рост человеческий, колесами, кои назывались по-чудному — арбы. Коли кто замешкался, того арбу переворачивали в сторону, дабы караван мог проехать беспрепятственно.

Как приблизились к столице персиянской на пять верст, посольство русское встретила толпа праздного народа. Все они кричали во весь голос и били себя руками по губам, отчего голос их раздваивался, и танцевали. Тут же были музыканты, которые трубили в большие трубы, играли на зурнах и били в литавры. От всего этого стоял такой гвалт, что ушам больно было.

Толмач, что при посольстве состоял, сказал, что сей праздник устроен в честь прибытия послов великой русской царицы и что шах распорядился, чтобы весь народ его от мала до велика тому шибко радовался. А тех, кто ослушается его приказа да дома останется или будет грустен, повелел, как законом предписано, казнить, вспоров им животы.

Отчего и царит в городе такое великое веселье.

Так дошли до крепости, пред которой была площадь, вкруг которой тянется ров с водой, а по краям стоят каменные столбы высотою в два человеческих роста. Сама площадь гладкая, ровная, длиною больше четырехсот саженей, а шириною сто. Подле площади базарные ряды, кофейни, гостиные дворы, мечети — и все каменные.

Далее надо было пройти через ворота, подле которых были разбросаны медные и железные пушки, средь них зело громадные, и все они были без станков и без колод. В самих воротах стояла грозного вида стража из беков и тюфянчеев, охраняя вход в шахский дворец.

Как ворота миновали, увидели кругом цветущие сады, кои до самого дворца тянутся. В садах тех растут деревья, каких на Руси не встретишь, и устроены фонтаны, подле которых ходят чудные птицы с маленькими головами и огромными цветными хвостами, которые они могут распускать подобно вееру!

За садами был шахский дворец — весь из белого камня, украшенный цветными узорами и золотом. Справа — другой дворец, поменьше, специально назначенный для жен шаха, коих у него не одна, а без счету, что вера персиянская позволяет. Но туда иноземцам не попасть, а кто наложницу шаха по злому умыслу либо случайно узрит, того тут же казнят лютой смертью, а коли он благородных кровей да шах его помилует, то лишь выкалывают глаза и отрезают язык, дабы не мог он сказать, что видел!

На площади, что пред шахским дворцом, посольство ждали богато разодетые ханы, султаны и иные приближенные шаха. Как ступил наземь посол русский, князь Григорий Алексеевич Голицин, все ему поклонились, а люди подлого сословия пали ниц, коснувшись лбами земли.

Григорий Алексеевич в ответ тоже поклонился да по ступенькам на крыльцо степенно взошел. А за ним приближенные его и слуги, что подарки, шаху назначенные, внесли.

Яков Фирфанцев да многие иные из посольства внизу ждать остались. Стояли да на солнце парились, какое в краях персиянских зело зло греет!

Стоял Яков да на дворец, где жены шаха обитали, косился — неужто верно у него столь жен?.. Как же он с ними управляется-то, когда и с одной девкой, коли она молода да горяча, сладить мудрено? А тут их, может, тыща! Или он секрет какой знает или снадобье особое имеет?.. Вот бы ему про тот секрет разузнать да снадобье то раздобыть!..

Да еще думал — взглянуть бы на девок тех, персиянских, хоть одним глазком — может, они необыкновенные какие — при двух лицах али трех грудях, что их никому не кажут, а тем, что их увидели, головы рубят?

Да где там взглянуть — коли голова на плечах одна. Было бы две — может быть, одну и не пожалел!..

Печет солнце, аки огонь сковороду, отчего мысли бесовские в голову лезут.

А вот бы и на Руси правило такое ввести, чтобы не с одной девкой всю жизнь жить, а с двумя или даже поболе. Вот славно-то было бы, хоть и грех то смертный!..

Все солнце это, солнце!..

Наконец вышел из дворца толмач и распорядился гостей в палаты, им предназначенные, вести, дабы они с дороги отдохнули.

Внутри дворца тень да прохладца. В залах пруды устроены, в которых рыбы золотые плавают. Вместо диванов — ковры мягкие по полу расстелены, на коврах — подушки. Пред подушками подносы стоят с яствами.

Как лег Яков на те подушки, так нега его одолела.

Прикрыл глаза да, не заметив как, заснул.

И приснились ему ядреные русские девки в сарафанах с кокошниками, коих у него не одна, а сто, и все они к нему ластятся, ласковыми словами называют, и все-то они ему не полюбовницы, а жены законные!..

Такой сон — что век бы не просыпался!..

Да только пришлось!..

 

 

 

Глава XI

 

И все же непонятно, как могло быть, чтобы восемь здоровенных ящиков, ценой в миллиард, вдруг взяли да пропали! Чай не иголка!..

Как же это все было-то?..

Уж не так ли...

На стрелке звонко свистнул паровоз. Машинист, наполовину вывалившись в раскрытое окошко, глянул назад. Стрелочник дал отмашку. Машинист тут же занырнул обратно, задвинув стекло. Паровоз дрогнул, пустил струю пара в морозный воздух, прокрутил на обледеневших рельсах колеса. Попятился, сдал назад, к пакгаузу, толкая вперед себя единственный вагон.

— Стой!

Помощник машиниста выскочил из кабины, сбросил сцепку, побежал обратно в жар нагретой от топки паровозной будки. Мотаясь на стрелках, черный паровоз в клубах дыма побежал в депо к Николаевскому вокзалу.

Подле вагона столпились, переминаясь в снегу, солдаты комендантского взвода.

Кто-то, с баулами и чемоданами наперевес, лез через рельсы.

— Куды прешь?! А ну — стой! Человек с баулами удивленно замер.

— А ну — пшел отсель! Не вишь — груз воинский!..

Сбили засов, токнули в сторону дверь. Подошел комендант, глянул внутрь. В вагоне, поставленные рядком, стояли деревянные ящики.

— Храпцов!

— Я, ваше благородие! — подскочил солдат.

— Займешь пост. Никого сюда без меня не подпускать. Да смотри, сам внутрь не суйся. Понял ли?

— Так точно, ваше бродь! — рявкнул солдат. Комендант, глядя на ящики, лениво думал о том, что опять ему не повезло, что угораздило же под самый конец дежурства получить литерный груз.

— Коновалов!

— Я!

— Сбегай, глянь, там по дороге никто не едет?

Хотя и бежать уже не нужно было, и так отсюда слыхать, как гудят, чихают моторы и надетые на колеса цепи скребут лед дороги.

К пакгаузу подкатили грузовики.

На открытом сиденье сидели, закутавшись от ног до самых макушек в тулупы, нацепив на глаза огромные, в пол-лица, очки заледеневшие шоферы. В кузове первой машины сидели, нахохлившись, на корточках, прижимаясь друг к другу, солдаты.

— Вы, что ли, за литерным? — обрадованно спросил комендант.

— Так точно! — козырнул ему соскочивший с переднего сиденья розовощекий прапорщик, скидывая с головы башлык.

— Ну тогда забирайте.

— Слушай мою команду! — звонко крикнул прапорщик. — Прыгай в вагон и грузи ящики в авто! Да не зевай мне!

Солдаты посыпались на снег, запрыгнули в вагон, крича и ругаясь, потащили из него ящики. Трое толкали их вниз, четверо принимали и отволакивали к грузовикам, запихивая через откинутые задние борта внутрь.

Один.

Другой.

Третий...

Восьмой.

— Все?

— Все!

Комендант на всякий случай заглянул внутрь. Вагон был пуст.

Машины, натужно гудя и стреляя сизым выхлопом, разворачивались и выползали на дорогу.

Какой груз они приняли, откуда и куда его увозили, комендант не спрашивал. Не интересно было. Да и много тогда разных грузов было — про все не упомнить.

Грузовики, встав друг за дружкой, отъехали от пакгауза...

Все...

А более комендант и еще один найденный следователем солдат, что тоже присутствовал при разгрузке, ничего сообщить не могли.

Ни фамилии прапорщика, ни нижних чинов, ни что это были за грузовики, ни какие у них были номера... Ничего! Будто и не было тех машин, и шоферов, и конвоя!

И куда их повезли? В Кремль, где они канули, как в омуте?

Или куда-нибудь еще?

Да и довезли ли?

А может, и не было никаких украшений вовсе, а одни только пустые ящики? Ведь что в них было, и было ли вообще, никто доподлинно не знает! Может, кирпичи или камни? Может, драгоценности те ранее похитили, еще в Петербурге? А ну — ежели так!!!

И три восклицательных знака!

... А ну — ежели так!!!

«И три восклицательных знака!» — перечел он еще раз написанную на полях допроса чернильную пометку.

«Черт возьми, а этот Фирфанцев был въедливый парень!..» — похвалил про себя Мишель-Герхард фон Штольц того, из далекого прошлого, следователя.

Забавный документ.

Жаль, что никчемный.

К разгадке он его, увы, никак не приближает.

И Мишель-Герхард фон Штольц с легким сердцем сдал папку с бланком допроса и синими штемпелями архивного спецучета обратно в хранилище.

Как сдавал до того сотни других.

Где же найти зацепку?..

 

 

 

Глава XII

 

Все было в точности, как тогда, на Хитровке!

В глаза Мишелю глядел направленный на него револьвер. Будто зачарованный, смотрел он в маленькую черную дырочку, из которой сочился сизый дымок! Там, внутри, в латунном цилиндрике пряталась смерть. Его смерть.

Он увидел, как медленно-медленно стал проворачиваться барабан... А это значит, что стрелок жмет на спусковой крючок пальцем, отчего курок отходит назад и через мгновенье, сорвавшись, ударит жалом, наколов капсюль вставшего против него патрона, после чего прозвучит выстрел! Но это мгновение было для Мишеля равно целой вечности...

Надо бы упасть, как-то замедленно, тягуче подумал Мишель, не в силах стронуться с места. Так, наверное, чувствует себя мышь, заметившая перед собой удава.

Он уже знал, что последует дальше, он уже испытал это — из дула выскочит клубок пламени, и в лицо ему ударит будто пудовой кувалдой, опрокидывая навзничь... И все, и мгновенная темнота!.. И смерть!..

И верно, из дула полыхнуло огнем, и его будто ударило пудовой кувалдой. Но почему-то не в лицо, а в бок!..

Мишель со страшной силой отлетел в сторону и ударился головой о стену, отчего в глазах его потемнело.

«Это смерть?..» — успел подумать он...

И успел услышать, как позади него кто-то сдавленно вскрикнул.

И все — и темнота!..

Он пришел в сознание через несколько секунд. Открыл глаза и ничего не увидел. Он лежал сбоку от двери, уткнувшись лицом в стену.

— Жив али нет? — окликнул кто-то его.

Мишель повернул голову.

С другой стороны двери, притаившись за косяком, стоял на коленях матрос-Паша — тот, что в последний момент толкнул его из-под выстрела в бок, да силушки не рассчитал, отчего Мишель врезался головой в стену, да так, что душа из него чуть не вылетела вон. А может, наоборот — лишь потому только и жив он остался, что привык кочегар своей пудовой лопатой уголь в топку швырять и его так же швырнул!

— Жив, — прошептал Мишель, стирая стекающую на глаза кровь.

Позади кто-то тихо стонал.

Мишель оглянулся.

На лестничной клетке, возясь в луже быстро набегающей крови и дергая ногами, лежал один из мальчишек-беспризорников. Глаза его закатывались, а с лица просто на глазах сходила краска. Было понятно, что ничего уже сделать невозможно, что он отходит...

Вот кому досталась предназначенная для него пуля! Мальчишке!.. Как нехорошо, как скверно вышло-то!

Подле умирающего мальчишки стояла, ничего не понимая, хлопая глазищами, его сестренка — испуганно глядела на ползущую, парящую кровь. Позади нее, сбросив с плеч винтовки, упав животами на лестницу, изготавливались к стрельбе солдаты.

Разом передернули затворы, досылая в стволы патроны, разом, залпом, жахнули в открытую дверь. А сбоку уж палил из «нагана» Паша-матрос, посылая в темноту пулю за пулей!..

Из квартиры забухали ответные выстрелы.

Пули с визгом впивались в стены, осыпая все вокруг, будто дождем, штукатуркой и осколками кирпича.

«Там же девочка!» — вдруг сообразил, испугался Мишель. Девочка верно стояла там, где и была. Стояла, глядела на мертвого уже брата и, хоть не осознала, что произошло, на всякий случай хлюпала носом! Любая шальная пуля, прямо либо рикошетом от стены или пола, могла легко угодить в нее. Что же делать?

— Уйди!.. Ляг!.. — заорал, замахал рукой Мишель. Но добился лишь того, что девочка, испугавшись его крика, зарыдала пуще прежнего! Какую беду ей могут причинить пули, она понимала не очень, а вот страшного, орущего, вращающего глазами господина боялась пуще лешака!

Солдаты выбросили из затворов скобки пустых обойм, воткнули на их место снаряженные и, передернув затворы, дали новый залп.

Вот теперь бы и надо успевать!..

Мишель глянул на Пашу-матроса. Тот понял его без слов и, высунув руку из-за косяка, стал палить в квартиру. Не прицельно, лишь бы побольше шуму наделать.

Мишель, как стоял — на четвереньках, метнулся к девочке, с ходу сшиб ее с ног и, обхватив, увлек за собой вниз по лестнице, больно стукаясь боками и спиной о жесткие мраморные ступени.

Остановился он лишь на площадке меж этажами.

Девочка была цела, чего не скажешь о нем.

— Сиди тут! — приказал он, бросаясь назад. Из квартиры уже не стреляли.

Солдаты, прыгая, будто зайцы, из стороны в сторону, побежали к двери. На винтовках хищно поблескивали примкнутые штыки.

Испугать их револьверной трескотней после германского фронта было мудрено — они на пулеметы в рост в стрелковых цепях ходили да сколь раз под обстрелом немецких тяжелых батарей бывали, что всяко пострашней! Мишелю тоже посвист пуль был не внове — наслушался, как нижних чинов в атаку поднимал. Там, когда пулеметы с германских позиций стрекотали, — земля на брустверах окопов от пуль как живая шевелилась. А надобно было из траншей тех вставать, да не после других, а первому, дабы солдат примером своим увлечь! Отчего ноги ватными становились, в глотке сохло и голову из окопа поднять боязно было — казалось, сразу в нее пуля угодит, да не одна, а несколько. Да только надобно было! Шагали офицеры на приступки, вынимали револьверы, да разом, за веру, царя и отечество, троекратно перекрестясь, прыгали наверх. И Мишель среди первых! Выскочит, пули вокруг жужжат, а лечь — не моги! Трусость свою пред нижними чинами выказать не смей!

Кто-то тут же, кровью обливаясь, мертвый уже, в окоп сползает, а все одно лечь нельзя.

— За мной!.. В атаку!.. Марш-марш!

Да вперед первому безоглядно побежать, хоть ноги заплетаются, слушаться не желая! И кажется, что все пулеметы теперь одному тебе в грудь нацелены и вот сейчас, через мгновенье, перережет тебя пулями надвое!

— Ур-ра!..

Бежит вперед редкая цепь офицеров. Лезут за ними, карабкаются из окопов солдаты, берут винтовки наперевес, скачут вслед!

А тех, что припозднились, что испугались, в траншеях присев, унтера в чувство приводят, по мордам кулаками лупцуя да пинками на поле брани выгоняя.

— А ну, вперед, сучье отродье! За спинами схорониться хочешь, покуда другие живота не жалеют?! Пшел!..

А уж коли вылезли все, то теперь бежать надобно, потому как одна возможность уцелеть осталась — добежать до германца да на штык того насадить.

— Ур-ра-а-а!..

Так-то бывало! А тут — что!..

Только разве Паше-матросу хуже иных — ему свист пулек внове, ему их в своей кочегарке слышать не приходилось, но и он в квартиру полез.

Ворвались.

Солдаты кого-то с ходу на штык поддели, да им же к стене припечатали, будто жука к листку картона. Паша-матрос дверь в залу высадил, да удачно так, что того, кто за ней был, с ног сшиб и к полу прищемил. А боле в квартире никого и не оказалось!

Квартира была богатая — кругом картины, золото, ковры персидские. Часть их была уж в прихожую стащена и в узлы завязана. Злодеи, что в квартире таились, оказались громилами с Хитровки, Это только Мишеля с солдатами и спасло. Кабы таились здесь офицеры — то худо бы им пришлось. А эти хоть и имели при себе револьверы, да не по одному, а пользоваться ими надлежащим образом не умели — палили больше с испугу, чем в цель.

Тому, что был дверью прищемлен, Мишель тут же допрос учинил.

Спросил:

— Кто таков?

— Гришка я.

— А на квартиру кто навел?..

Уверен был Мишель, что кто-то навел, что не просто так они сюда заявились, не случайно. Да и дверь не была взломана.

Кто бы это мог быть?.. Уж не дворник ли, коему сюда так идти не хотелось! Он?

— Дворник навел? — вновь спросил Мишель.

— Ну, чего молчишь, как дохлая медуза? — рявкнул, придвигаясь, Паша-матрос, потянувшись к бандиту своими ручищами.

Тот испуганно завертел глазами, втянул голову в плечи.

— Счас как вдарю, и душа из тебя вон! — пообещал кочегар.

— Ага, он, дворник! — торопливо признался злодей.

— Надобно его теперь, покуда он далеко не ушел, словить, — сказал Мишель.

Солдаты, понятливо кивнув, побежали из квартиры.

Паша-матрос принес с лестницы мертвого мальчонку. Тот безжизненно висел, свесив вниз руки и ноги. За кочегаром шла, будто привязанная к нему, притихшая и испуганная девочка.

— Жаль пацаненка-то! — вздохнул кочегар.

— А другой где? — спросил Мишель.

— Видать, сбег, когда палить начали! — ответил Паша-матрос. — Теперь ищи ветра в поле.

Пошарил в кармане бушлата, вытащил кусочек колотого сахара, протянул девочке.

— На, покушай.

Хотел по голове ее погладить, да та, как он приблизил к ней свою ручищу, испуганно сжалась и заморгала глазками.

— Эх!.. Мы-то ладно! — в сердцах сказал кочегар. — А эти-то за что такие муки принимают?

Девочка стояла, держа в грязных пальцах кусок облепленного махоркой сахара, облизывала его, с опаской косясь на матроса.

И то верно, — подумал Мишель. — На что тогда все эти революции?.. Грош им цена, коли первыми дети страдают! Были" нее родители, были братья, а ныне одна она. И что с ней теперь станется — помрет где-нибудь под забором либо в казенном доме от голодухи и тифа.

Девочка облизывала свой кусок сахара, а подле нее, в ногах, лежал ее мертвый брат, что был для нее опорой, а теперь перестал быть...

Спас ее Мишель, головой рискуя, выхватив из-под пуль — да только верно ли сделал? Может, не нужно было, может, пускай бы она теперь погибла, чтобы впредь не мучиться?..

Скоро вернулись солдаты.

— Утек мерзавец, — довольно безразлично сообщили они. — Там дворы проходные, а в какой из них он побег — разве понять! Так что мы далече не пошли.

— Ладно, — кивнул Мишель. — Найдите где-нибудь понятых, да и начнем опись...

И вновь обернулся к девочке.

Та стояла, и не было на ее лице ни страха, ни сожаления. Не было ничего!.. Одна только какая-то совершенно взрослая печаль и усталость. От ее такой еще короткой, но успевшей вместить столько бед и страданий жизни...

Что-то с ней станет!..

Да и не с ней с одной...

 

 

 

Глава XIII

 

Чудна земля персиянская — все там не так, как на Руси, все шиворот-навыворот!

Идет Яков Фирлефанцев по старому городу от базара к базару, коих здесь видимо-невидимо, да диву дается, сколь народу здесь торговым делом промышляет. Да торгуют не абы как, не всем подряд, а лишь одним чем-нибудь — на том месте сабли да шатры продают, там — упряжи, там — дрова, да не просто так, не возами, как дома, а чудно — на вес! Дале — решетками торгуют и здесь же их, мехами огонь раздувая, и куют, за ними из глины горшки лепят да в печах обжигают, а из меди, что листами, посуду али шкатулки молоточками выбивают — али что другое, что только ни попросишь. Еще дале — ткут и красят набивные ткани, режут всякие деревянные изделия, пишут прошения, продают чернила и чернильницы...

Все кругом по-иноземному галдят, толкаются, товар свой на все лады нахваливают, прохожих за рукава дергают да к себе в лавки тащат! Пройти спокойно нельзя!

Вдруг слышит Яков — русская речь!

Оглянулся — стоит купчина в рубахе, косая сажень в плечах, с бородой по пояс, да с другим таким же речи говорит. Мол:

— Ныне торговля никакая, себе в убыток, хорошей цены не дают, надобно бы лавки закрывать да в кофейню идти...

Замер Яков, спросил — кто такие?

— С-под Новгорода Великого я, по-русски Николой кличут, аки святого чудотворца, а местные Курбан-савдагар прозывают. А Алексашка — с Рязани. Торговлю здесь ведем.

— Давно ли?

— Почитай, четвертый годок. Везем сюда лен да меха, отсюда приправы, ткани да золото на Русь-матушку шлем! Тем, слава всевышнему, и живы!

— И много здесь русских?

— Считай, лавок сто, а то и поболе! Аида с нами, расскажешь, чего на Руси-матушке ныне творится. А коли нужда в чем есть — в деле, совете добром ал и в ином чем, мы с превеликим нашим удовольствием.

— Есть нужда. Надобно мне каменьев самоцветных — алмазов, рубинов да жемчугов для государыни-императрицы Елизаветы Петровны купить, да не простых, а самых невиданных, дабы удивить и порадовать ее.

Переглянулись купцы.

— Тогда к еврею Юсуфу тебе надобно, что лавку на старом базаре держиг. Аида, проводим!

Пошли.

Купцы ловко меж людей шныряют, то с тем, то с иным на разных языках заговаривают, к товарам прицениваются, а то к ним перс какой али индус в чалме бросается да поклоны бьет.

Всех-то они знают, и все-то — их!

— Сколь же вы языков понимаете? — удивляется Яков.

— Да, почитай, десяток — персиянский, турецкий, армянский, индийский, еврейский... Люди мы купеческие, нам без языков иноземных никак нельзя! Перво-наперво, счет разуметь надобно, дабы верно торговлю вести. К примеру по-турецки цифири будут: бир, ики, учь, дерть, бежь... По-персиянски: йек, до, сэ, чахар, пандж, шеш, хавт, хашт, ног. А по-армянски уже: айн, пень, кень, та, ечь, за...

Вдруг топот, галдеж — толпа друг на дружку лезет. Что такое?

— Не иначе, опять казнят кого. Протиснулись.

И верно. Посреди площади, что народом запружена, — пустота, из земли, на два локтя вбитые, торчат колья с руку толщиной, с одного конца стесанные. Подле них стоит персиянин в одежде богатой да, вертя в руках свиток, чего-то громко читает. Чуть дальше, понуро свесив головы, ждут своей участи приговоренные. Вокруг них воины с палашами наготове стоят, у каждого за спиной лук и колчан со стрелами подвешен.

— Чего с ними будет-то? — спрашивает Яков.

— Будет-то — на кол посадят, а боле ничего, — отвечает Никола.

— За что-же?

— За дело! Те двое жен чужих соблазнили да сбежать с ними хотели. А тот евнухом при гареме состоял, да по недосмотру не дорезан оказался, отчего в грех впал! За что им ныне ответ держать.

Важный персиянин читать закончил, свиток свернул, что-то крикнул, да сел в сторонке, скучая.

Вперед палач вышел, одного из приговоренных за шиворот схватил, наземь уронил и ноги ему ремешком ловко так перехватил, узлом затянув и к ним уж руки подвязал, отчего тот весь скорчился.

Народ заволновался, на носки привстал, дабы лучше видеть.

Помощник палача, пацаненок совсем, к деревянному колу подошел, с пояса мешок снял и, раскрыв его, вынул полную пригоршню сала, которым кол мазать стал сверху донизу, так что тот весь заблестел. Два смазал, а третий не тронул. На третьем деревяшку поперек набил.

— Зачем деревяшка-то? — спросил Яков, коий казней таких не видывал, а лишь слышал о них. — И сало тоже?

— Сало, дабы злодеи долго не мучились. Шах им милость великую явил, избавив от мук смертных, за что они ему хвалу вознесли! А перекладина сия, напротив, чтобы нераскаявшийся злодей сразу Аллаху своему душу не отдал!

Бона как!..

Палач, крякнув, подхватил, поднял первого преступника, ухватив под мышки, да, вперевалочку поднеся к колу и примерившись как следует, насадил на самую его заострен