det_espionage

 

Андрей

Ильин

 

Мы из Конторы

 

Резидент могущественной «Конторы» получает новое ответственное задание. Он должен найти и похитить из Германии предателя. Цель Резидента — изменник Родины, бывший полковник Городец, перешедший на сторону врага. Выполнить поставленную задачу непросто, поскольку полковника надежно охраняют самые элитные бойцы немецких спецслужб. Однако для опытного «чистильщика» это не проблема. Раз «Контора» приказала — Резидент выполнит задание любой ценой.

 

2004

 

 

 

ru

ru

 

 

 

 

Денис

 

 

FB Tools

2004-11-28

http://mysuli.aldebaran.ru

OCR Денис

68FE34AF-B59E-4FAA-BC79-A34BB3EFF475

1.0

 

v 1.0 — создание fb2 OCR Денис

 

 

 

Андрей Ильин. Мы из Конторы

ЭКСМО

Москва

2004

5-699-08763-Х

 

 

 

 

 

Андрей Ильин

Мы из Конторы

 

 

 

Предисловие

 

Есть ноты, а есть — ноты!..

Ноты, по которым играют, — безобидны.

Ноты, которыми обмениваются, влекут за собой дипломатические скандалы, отставки и войны. Бывает, что и мировые.

Эта нота была не музыкальной, была — дипломатической. Нам — от них!

Одна из развитых европейских стран протестовала против того, что им стало известно о контактах российских спецслужб с представителями ряда террористических организаций, действующих на их территории. Что недопустимо с точки зрения европейского общежития, морали и принципов невмешательства и добрососедства.

Вообще-то да — контакты были.

Но наши от них открестились. Самым решительным образом!

Потому что на их ноты у нас есть свои ноты!

Как в той пословице про винты и капканы!

Суток не прошло, как российский МИД выступил с резким заявлением относительно того, что Россия всегда выступала против любых взаимодействий с террористами всех мастей, неуклонно соблюдая все взятые на себя обязательства относительно невмешательства и добрососедства. В то время как некоторые развитые капиталистические страны и их ближайшие союзники были неоднократно замечены в контактах с лидерами террористических организаций как левого, так и правого толка и широко использовали их в своей борьбе против Советского Союза, а после — России.

На чем обмен нотами был закончен.

Дело — замято и забыто.

Но скоро получило самое неожиданное продолжение...

 

 

 

Глава 1

 

Дом был двухэтажный, обшарпанный, по самые окна вросший в раскаленный асфальт. Таких в Москве сколько угодно. Лет двести назад он был вполне приличным купеческим особняком, а ныне весь покосился и обветшал, краска на стенах выцвела до цвета грязного «хаки», штукатурка облупилась и осыпалась, железо на крыше проржавело, оборванные водосточные трубы прогнулись от дряхлости. Отчего, видно, особняк назывался теперь строением шесть дробь один.

Что это за дом, никто знать не знал, хоть над входом висела неприметная и ничего не говорящая вывеска: «Второй участок инженерно-коммуникационных сооружений Управления Гидропромреконструкции Мосжилкомхоза Центрального округа».

Ниже рукой малолетних хулиганов было выведено неприличное слово, закрашенное поверх краской, отчего оно стало лишь заметней.

Входная дверь была из того еще, из прошлого, века — была деревянной и обитой поверх драным дерматином.

Если ее открыть и зайти внутрь, то словно лет на двадцать назад переносился — на стене висели плакаты по технике безопасности и стенд «наших передовиков» с пустыми дырками вместо фотографий.

Дальше пройти было невозможно, потому что поперек коридора стоял крашеный стол с лампой и черно-белым телевизором «Рекорд», в который глядел пенсионер в засаленном пиджаке модного покроя пятьдесят третьего года.

Вдруг хлопнула входная дверь.

Простучали шаги.

— Эй, куды тебе?

— К начальнику.

— Нету его. И никого нету!..

Начальство охранник не жаловал, ибо имел свое, особое относительно учреждения, которое охранял, мнение. Которое выражалось одним словом — бардак с добавлением множества нецензурных выражений.

Работа у охранника была непыльная — за весь день мимо него, дай бог, два-три человека проходили. Все остальные просачивались через черный ход или через слесарку, где дрыхла бригада дежурных слесарей, которые никогда никуда не выезжали.

— Тогда заместителя начальника.

— И его нету!

— А кто есть?

— Кажись, главный инженер имеется. Туда, направо по коридору, против туалету.

В кабинете главного инженера царило запустение. И даже компьютера не было видно, а стоял древний, которым сто лет не пользовались, арифмометр. Сам главный инженер был плешив и напуган своей жизнью.

— Чего вам?

Проситель прошел к столу и плюхнулся на жалобно скрипнувший стул, печально оглядываясь по сторонам.

— Грязно у вас тут. И бедно! — вздохнул он. — Надобно бы зданию ремонтец дать. Ну там, фасад подновить, то да се — пяток этажей надстроить, гаражец подземный трехуровневый, евроремонтик, мебелишку из Италии. Мы бы могли взяться...

— Кто — вы?

— Ну, считай, спонсоры.

— Нам не требуется ремонт, — покачал головой главный инженер.

— Чего? — не поняв, переспросил посетитель.

— Нам не требуется ремонт! — повторил хозяин кабинета.

— Ну ты че, в натуре, не сечешь — да? Мебель, то-се, гараж, в гараже «мерс» «шестисотый»... твой.

— Но у нас уже есть дежурная машина.

— Какая такая машина?

— «Уазик».

— Не, нуты че?.. Ты не понял — «мерс»-"шестерка", то-се, оклад пять тысяч в месяц. Зелени. Ну там квартира, если надо, дача.

— Я же говорю, не требуется.

— Ты че?.. У тебя же строение, в натуре, ветхое, ему все равно под снос.

— Да вы что — у него стены метровые, оно двести лет простояло и еще двести простоит.

— Ну ты точно не въезжаешь!.. Хошь, я завтра заключение архитектора принесу, что у тебя кирпич потрескался, перекрытия сгнили и фундамент осел? А еще санэпидемстанцию пришлю и пожарников.

— У нас уже был архитектор. И санэпидемстанция с пожарными. Вот, можете полюбопытствовать, их заключения.

И ведь верно — были заключения!

Из коих следовало, что особняк, простоявший двести лет, имел износ ноль целых девяносто девять сотых процента, что фундамент подобен крепостью пирамиде Хеопса, а балки деревянных перекрытий легко выдержат бал африканских бегемотов. Пожарники уверяли, что наружная электрическая проводка двадцать седьмого года соответствует всем пожарным ГОСТам, а санитарные врачи сообщали, что в доме нет мышей, крыс, тараканов, радиации и бацилл, что весь он стерилен, как одноразовая хирургическая салфетка, и пребывание в нем способствует укреплению здоровья, а из кранов течет минеральная водичка почище, чем в Баден-Бадене.

Посетитель обалдело глядел в бумаги с печатями.

— И еще у нас имеется документ, удостоверяющий, что это здание является памятником архитектуры и мировым культурным достоянием, охраняемым государством и ЮНЕСКО.

— Ты где все это взял? — спросил посетитель. Имея в виду, за сколько.

— Там, — кивнул главный инженер.

На чем посетителю пора было уходить.

Но он не ушел.

— Ты че, дядя, а ежели все ж таки у тебя случится здесь пожар?

Или не здесь — а у тебя на даче?

Или в квартире?

— Почему случится? — не понял инженер.

— У тебя че — «ящика» дома нет, — поразился посетитель. — Что, ты не знаешь, что Москва в пожарном отношении теперь самый опасный город? Ежели нет — будет — домашний кинотеатр «Филипс» два метра диагональ с колонками.

Ты давай, дядя, мозгой пошевели — на хрена тебе головешка-то? Ты лучше «мерс» возьми, чтоб телок на нем катать. Телки тоже с нас!

А то совсем погано получается — в стране строительный бум, а ты тут своей избой, как гнилой зуб, торчишь! Позоришь, понимаешь, столицу Родины своим гнусным видом. Неладно! Надобно, дядя, подтягивать свое бескультурье.

Усек?

Заместитель согласно кивнул.

— Тогда я завтра приду!

И ушел.

И надо же так случиться, что почти тут же во «Втором участке инженерно-коммуникационных сооружений Управления Гидропромреконструкции Мосжилкомхоза Центрального района» случился вызов на аварию, — видно, что-то где-то прорвало, или хлынуло, или закапало, потому что опухшие от пересыпа слесаря, натянув спецовки и похватав «шарманки» с инструментами, попрыгали в свой раздолбанный «уазик» и куда-то поехали.

Но уехали недалеко.

Из-за того, что, разворачиваясь на ближайшем перекрестке, «уазик» въехал в бок навороченного «Лексуса» своим бампером, втолкнув ему дверцу в салон.

Гром получился оглушительный.

Из сопровождающего «Лексус» джипа повыскакивали долговязые охранники, из «уазика» высыпали слесаря в засаленных робах. И все уставились на искореженный бок «Лексуса».

— Ну вы попали! — покачали головами слесаря, указывая на помятый бампер, наполовину вошедший в «Лексус». — Минимум на штуку. Рублей. Счас таких бамперов не выпускают. Вон как его перекорежило — теперь кувалдой придется править и кузбаслаком красить.

Охранники обалдело глядели на «Лексус» и на слесарей.

— Чего-чего?! — переспросили они. — Чего вы базарите?

— Мы говорим — влетели вы на всю катушку, — повторили слесаря. — Встали тут, где мы ехали! К обочине прижиматься надо было!

От такой наглости охранники чуть слюной не захлебнулись.

И поперли было на слесарей.

Но те не отступили ни на шаг. А напротив, сомкнув ряды, пошли в атаку, стуча охранников по физиономиям своими натруженными руками. Отчего охранники валились как снопы.

А как они полегли на асфальт, ремонтники, склонившись над ними, сказали:

— Штука с вас! До завтра денег не будет — пеняйте на себя! Найдете нас — там.

И указали на «уазик», на борту которого было написано «Аварийная».

А чуть ниже, мелкими буковками: «Второй участок инженерно-коммуникационных сетей Гидропромреконструкции Мосжилкомхоза Центрального округа» и адрес.

И, сев в свой «уазик» и в джип охраны, — уехали.

— Так это че — наезд? — удивились охранники, как пришли в себя. Примерно через час. И не все.

Когда они явились пред грозны очи главаря и сказали ему, что им наваляли какие-то дежурные слесаря, которые к тому же у них джипарь и пушки отобрали, тот сильно осерчал и объявил всеобщую мобилизацию, поставив под ружье даже женский обслуживавший их персонал.

Наметилась большая война...

Которая не состоялась. Потому что утром главарь позвонил по мобиле из травматологического отделения больницы и дал общий отбой. И дал тысячу рублей, попросив отнести ее по известному адресу.

— Ну их, — сказал он — Эти слесаря такие беспредельщики!

Хотя никакими беспредельщиками те не были. Впрочем, как и слесарями. А кем тогда?..

А кто их знает... В том числе они сами.

Все они пришли кто из «Альфы», кто из спецназа, нанимал их плешивый дядька, жаловавшийся на частые наезды бандитов и оттого предложивший устроиться к нему дежурными слесарями, пообещав хороший оклад и редкие вызовы.

Что и от кого они охраняют, «слесаря» даже не знали, но зато хорошо знали слово «фас», по которому срывались с места, укладывая мордами на асфальт всякого, на кого указывал хозяин.

Которого в глаза не видели, получая приказы от одного из замов. А тот...

 

 

 

Глава 2

 

Кладовщику «Второго участка инженерно-коммуникационных сооружений Управления Гидропромреконструкции Мосжилкомхоза Центрального округа» позвонили.

Позвонил президент.

России.

Ну, вернее, не сам позвонил, а его Доверенное Лицо.

Кладовщик сидел в своем складе, где был собран и разложен на стеллажах всякий стащенный из ближайших помоек хлам, и поэтому ответил сразу.

— Да, — сказал он.

Да...

Да...

Нет, вы не туда попали. Набирайте правильно номер.

После чего запер свой склад на клюшку и пошел прогуляться. К ближнему телефону-автомату. К тому ехал два часа, перепрыгивая из автобусов в троллейбусы, из троллейбусов в трамваи и обратно в автобусы. При этом он смотрел, нет ли за ним «хвоста». Видно, кладовщика, на подотчете у которого состоял никому не нужный хлам, одолевала мания величия. И еще преследования.

Нет, все было в порядке, слежки не было.

Кладовщик остановился пред телефоном-автоматом, набрал номер и сказал:

— Мне бы Степан Семеновича услышать.

— Здесь таких нет, — ответили ему — Вы ошиблись номером.

Ничего он не ошибся. Хоть Степана Семеновича на том конце провода, верно, не было. И не должно было быть. Просто Степан Семенович не был человеком, а был кодом, который что-то означал. Или совсем другое, если бы кладовщик, к примеру, попросил к трубке не Степана Семеновича, а Зинаиду Марковну.

Собственно говоря, из-за этих лишь редких звонков весь тот участок и существовал. И еще из-за того, что прежний президент, возомнивший себя умником, приказал, чтобы подведомственная ему госслужба, пусть даже с приставкой «спец», перестала играть в дурацкие конспирации, а, следуя новым демократическим веяниям, обрела название и постоянный адрес. Отчего тут же и возник «Второй участок инженерно-коммуникационных сооружений Управления Гидропромреконструкции Мосжилкомхоза Центрального округа».

Хотя кто сказал, что у госучреждения обязательно должен быть адрес?

Отец-основаталь Конторы, Иосиф Виссарионыч, тот сказал иначе — сказал:

— Не много ли стал на себя брать уважаемый Лаврентий Павлович? Не случится ли у него головокружения от успехов? А?..

Чекисты — верные слуги партии и народа, зорко приглядывающие за врагами Советской власти. Но кто приглядывает за ними?

А верно?.. А ну как карающий меч, развернувшись, ударит исподтишка в незащищенную спину вождя?

Нет, не верил Иосиф своим соратникам, постоянно подозревая средь них заговоры и измены. И не без основания. Нет, не обойтись ему было без своей, лично ему подчиненной спецслужбы, которой надлежало вынюхивать и выведывать, чем дышит и какие козни строит против вождя высшая партийная и армейская верхушка. Никак не обойтись!

— Пусть будет организация без вывески и адреса, чтобы никто, ни единая душа о ней не знала, а та знала все про всех и все докладывала генсеку!

Но коли так, коли ей предстояло следить за наркомами, то подчинять ее наркоматам, равно как финансировать через Минфин, было нельзя. А следовало вывести «за рамочки».

Так появилась Контора — как противовес могущественному НКВД, как служба для особых поручений при Генеральном секретаре, а после президенте России, подотчетная только и лично Первому Лицу государства.

С тех пор много воды и крови людской утекло... За полвека в жизни Конторы случались разные времена — бывали лучше, бывали хуже, бывали хуже некуда, бывали даже хуже, чем «хуже некуда».

Теперь было — так себе.

А вернее сказать — никак... Ныне в «царском» фаворе была госбезопасность, которая преданно служила Хозяину, а тот тем же отвечал ей, отчего «Второй участок Управления Гидропромреконструкции Мосжилкомхоза» пребывал почти в забвении. И вызов к Степану Семеновичу был скорее исключением, чем правилом.

Но коли приглашение было получено, то проигнорировать его было невозможно. «Степан Семеновичу» отказывать как-то не принято...

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Обмен рукопожатиями.

«Степан Семенович» с интересом взглянул на невзрачного, ничем не примечательного, какого-то совершенно не героического на вид представителя тайной службы. Увидишь такого в толпе — и не заметишь, а заметив, тут же забудешь.

— Рад вас видеть...

Пауза...

Ну пусть будет Михаил Михайлович.

— Михаил Михайлович.

— Простите, ваша должность?..

Обычно перед президентом лежит распечатанная на принтере справка, где заботливые референты заранее перечисляют все должности, звания и регалии посетителя, дабы Хозяин мог щегольнуть перед ним, продемонстрировав, что помнит и ценит преданных ему людей.

Но не в этот раз.

На этот раз встреча проходила без референтов и прочей обслуги.

— Так какую вы занимаете должность?

— Заместителя начальника, — ответил посетитель. «Заместителя? — поморщился „Степан Семенович“. — Мне что, начальника прислать не могли?»

— ЖЭУ номер семь, — добавил посетитель.

— При чем здесь ЖЭУ? — не понял Первый.

— В настоящий момент я числюсь в ЖЭУ номер семь на должности заместителя начальника.

Ах, ну да, у этих ведь все не как у людей — все шиворот-навыворот. И вид совершенно гражданский, и выправка отсутствует, и должности какие-то странные...

Впрочем, на этот раз без них, кажется, не обойтись!..

«Степан Семенович» вздохнул и сказал:

— Я пригласил вас по весьма щекотливому делу, которое не могу доверить никому другому...

 

 

 

Глава 3

 

Сегодня был хороший день. Сегодня у Николая Петровича был отгул — вчера он заступил на дежурство, сегодня утром сдал пост и до завтрашнего вечера был совершенно свободен. Он снял свой черный с эмблемой секьюрити комбинезон, переоделся в гражданский костюм и пошел домой. По дороге ему нужно было зайти в магазин, чтобы прикупить картошки, хлеба и сахара...

Николай Петрович был мужчиной средних лет, не самой выдающейся, но все равно приятной наружности и трудился охранником в ЧП на продбазе. Работал он там уже почитай год и весь этот год сожительствовал с Анной Михайловной Мыцик, которая числилась в том же складе старшим товароведом.

Анна Михайловна была бездетной перезрелой дамой, которая служила на поприще торговли, всю жизнь проводя в подсобках, оклеенных цветными фотографиями, вырванными из журналов, на холодных складах, где пахло колбасой, капустой и стиральным порошком. Ей было сорок лет, двадцать пять из которых она мечтала о встрече с принцем и с кем-то даже встречалась, но каждый раз это оказывались не принцы, а всякие разные подлецы и мерзавцы. Но не теперь. Теперь, как ей казалось, ей повезло, потому что она встретила мужчину своей мечты и, живя с ним год, справедливо считала себя замужней дамой, хотя и не была расписана. Ну и что, что не была — другие вон имеют штамп в паспорте, а живут друг с дружкой как кошка с собакой. А ее Коленька хоть и не был ей законным супругом, да зато жил с нею душа в душу, так что она нарадоваться на него не могла — не пил, как иные, деньги в дом приносил все до последней копейки, был хозяйственный, а еще, что немаловажно, не имел никаких родственников, которые могли бы вмешаться в их семейную идиллию, потому что был он круглый сирота.

Так что лучшего желать было нельзя.

Да и Анна Михайловна Николая Петровича вполне устраивала, так как была домовитая и в душу к нему без спроса не лезла. И хоть многие удивлялись его выбору, ибо Николай Петрович был мужчина видный и, наверное, мог найти себе кого-нибудь помоложе, да только он никого не искал. И то верно — молоденькие девицы, они, конечно, смазливей, да только с ними хлопот куда как больше. Молоденьких дурочек жизнь еще не била, не колотила, и все им чего-то хочется — то танцулек, то курортов, то нарядов новых, а Анна Михайловна была дамой степенной, несуетной и нелюбопытной, дома у нее было чисто, а на плите всегда стоял свежесваренный борщ. Да и внешностью она была ничего себе, и возрастом в самом соку, когда есть еще на что поглядеть и за что подержаться.

Так они и жили, довольные друг другом.

Конечно, у супруга Анны Петровны имели место некоторые странности — не без этого, — к примеру, он терпеть не мог разговоров о своем прошлом, ничего и никогда не рассказывая. Если кто-то спрашивал, какой вуз он окончил, где работал или служил, он лишь отмахивался да отшучивался. Или тяжко вздыхал.

Иногда Анна Михайловна дивилась тому, что, живя с ним год, почти ничего о нем не знает. Порой подозревала худшее: что в своем прошлом он сидел в тюрьме или, того не лучше, — имел семью! Может быть, даже две! Но спросить о том напрямую побаивалась, а строить догадки было делом пустым. Коли человек не хочет копаться в своем прошлом, то зачем его неволить...

И вообще, надобно сказать, Николай Петрович был по натуре своей молчалив, если не сказать угрюм, компаний не водил, болтать попусту не любил и вместо того, чтобы обсуждать итоги последнего футбольного матча или пропадать в гараже, предпочитал заниматься по хозяйству, мастеря какую-нибудь полочку. И слава богу!

Он делал полочку, прибивал ее к стене, глядел на нее, поправлял при надобности и шел в ванную мыть руки, а после за стол есть или к телевизору глядеть вечерние новости.

Наверное, это и есть тихое семейное счастье...

Потому как никаких иных вредных привычек у супруга Анны Михайловны не наблюдалось. Кроме, может быть, еще одной... Была у Николая Петровича слабость — обожал он местную прессу, каждую субботу покупая газеты бесплатных объявлений и с удовольствием просматривая их.

— Хм... — говорил он, качая головой. — Занятно.

Или:

— Ну дают!..

Или:

— Во народ, чего только не удумают!.. Ну придурки...

После чего, довольный собой и жизнью, откладывал газету и шел завтракать.

Но увлечение газетами — это тебе не водкой или посторонними девками. Подумаешь — газета, пускай себе читает!..

Вот и теперь была суббота, и Николай Петрович отправился в киоск Роспечати.

Он надел ношеный, но вполне еще приличный костюм и шагнул к двери.

— Нам ничего не нужно? — спросил он.

— Купи спичек, — крикнула ему вдогонку Анна Михайловна. — У нас последний коробок остался. И соль...

— Ладно, — ответил супруг, снимая с вешалки плащ.

И пошел...

И все было как всегда, и никто подумать не мог, что этот день будет последним днем семейного счастья Анны Михайловны.

 

 

 

Глава 4

 

Дело было и впрямь весьма и весьма щекотливое. Потому что было связано с приборкой. То есть нужно было прибрать. Не здесь. И не за собой, а за другими...

На что желающих не находилось!

Это раньше, когда был «союз нерушимый», которого с его экономикой, ракетами и ориентированной на оборону плановой экономикой весь противоположный лагерь как черт ладана боялся, такие дела проходили без сучка без задоринки. Тогда на уборщика пахал весь Союз от Москвы до самых до окраин — работали центральные НИИ, предлагавшие новейшие технические разработки, спецслужбы, сочинявшие легенды и биографии, МИД и печатные органы ЦК КПСС, обеспечивавшие шумовое прикрытие, и без счету других организаций, отвечавших за коридоры, страховки, каналы связи, пути эвакуации и пр. Тогда, даже если уборщик «палился», его всем миром вытаскивали с чужих нар, пугая Запад нотами протеста, дружескими визитами Тихоокеанского и Северного флотов и перспективой термоядерной войны в ближайший вторник.

Ныне все иначе.

Ныне никто никого с нар не вытаскивает, на шпионов не меняет и ордена за исполнение особых заданий не дает, отчего охотников на опасные авантюры находится мало.

Если их, конечно, спрашивают.

Михаила Михайловича не спросили.

— Надеюсь, вам все ясно?

— Так точно! — по-военному четко ответил представитель Конторы.

Чего уж тут не понять — на Контору вновь вешают дурно пахнущее дело, от которого другие государевы службы отвертелись. И приказ оттого дали не письменный, а, как водится, устный, чтобы всегда можно было от него откреститься, если ситуация выйдет из-под контроля.

Но хоть это не письменный приказ, а все равно приказ, который следует не обсуждать, а исполнять.

— Мне необходима информация по объекту, — сказал Михаил Михайлович.

— Да, конечно, — кивнул Первый, передавая ему CD-диск. — Здесь вы найдете все, что вас может интересовать...

На «сидюшнике» был подбор официальных, из личного дела, фотографий и из семейного альбома, где объект позировал стоя и сидя в одиночку и в кругу родных, и был видеофрагмент, где он же был изображен на природе, на фоне грядок с граблями, на волейбольной площадке и «крупняком» во весь экран, утирающим пот со лба, смеющимся прямо в объектив и что-то оживленно расказывающим.

Это крайне важно, что, кроме фото, имелись видеозаписи, дающие представление о характерных для объекта манерах — о том, как он говорит, движется, гримасничает, жестикулирует, ходит, смеется... По ним человека возможно узнать, даже если он изменил свою внешность.

И было несколько снимков, где объект был сфотографирован в военной форме — в полевом камуфляже с автоматом наперевес и парадном мундире с полковничьими погонами и орденскими планками на груди.

В этом-то и было все дело. В погонах... Потому что объект был полковником ГРУ со всеми возможными выслугами и секретными допусками. И почти было стал уже генералом, да вдруг сбежал за границу, попросив там политического убежища и рассказав о всех известных ему секретах, чем нанес престижу и обороноспособности Родины серьезный урон.

За что его следовало примерно наказать. Но сделать это на законных основаниях было невозможно, так как ныне предатель находился вне досягаемости российского правосудия, под защитой чужих законов.

А наказать ох как хотелось! Да и следовало, чтоб другим неповадно было Родину за фунты и доллары продавать.

Это ведь лишь кажется, что переметнувшиеся на сторону врага предатели в чужих краях процветают, тратя свои тридцать сребреников на машины, рестораны, дам и виллы. На самом деле, коли дать себе труд просмотреть списки беглецов, то скоро выяснится, что долгожителей среди них нет, — все они кто в дорожно-транспортное происшествие попал, кто случайно из окна выпал, кто несвежим сэндвичем до смерти поперхнулся. И хоть о тех происшествиях в прессе не пишут, все, кому следует, о них узнают, к себе судьбу предателей примеривая.

Всегда так было.

И, наверное, должно быть.

И никакие идеологии здесь ни при чем. Понятия о чести и долге — при чем. Негоже своих чужим сдавать, пусть даже из самых благородных побуждений. Даже в детской компании, коли своих «заложишь», и то непременно по сопатке схлопочешь.

Вот и теперь надобно бы «по сопатке»!

Только как до нее добраться?

Иностранной резидентуры у Конторы нет, так как она создана исключительно под решение российских задач, являясь, по сути, своей, внутренней, разведкой. А теперь придется действовать не тут, а там — в незнакомой, насквозь враждебной обстановке без какого-либо прикрытия.

Кого на такое дело послать?

Из действующих резидентов?..

Из выведенных в резерв?..

Из их кураторов?..

Кого же?..

Пожалуй, кого-нибудь из резервистов...

— И последнее, — задрал палец вверх Первый. — За обеспечение операции будет отвечать Федеральная служба безопасности...

А вот это уже удар под дых. Значит, их человек будет свою головушку в петлю совать, а за ним из ближайших кустов приглядывать бравые ребятки в одинакового покроя пиджаках? Чтобы он в последнее мгновенье не сдрейфил и не сбег?..

Выходит, не верит им Первый, коли вешает на хвост своих людей из безопасности! И коли выгорит дело, те ребятки просверлят на погонах новые дырки, поделив с ними успех, а сорвется — за все ответит исполнитель! Сполна!..

Вот, значит, какой получается расклад?..

 

 

 

Глава 5

 

На улице было довольно противно. Шел дождь, и было довольно прохладно.

Николай Петрович поглубже втянул голову в воротник и посеменил к ближайшему киоску, где намеревался купить столь любимые им газеты.

Ах да, еще спички и соль! Надо будет зайти в соседний продмаг...

Дорогу озабоченному покупками Николаю Петровичу преградили три неясные тени. Они встали поперек тротуара, весело переговариваясь и поглядывая на одинокого прохожего.

— Эй, дядя, у тебя закурить есть?

— А не рано? — также весело ответил Николай Петрович.

Курильщикам было от силы лет по четырнадцать, хоть были они каждый под два метра ростом.

— Чего? — не поняли подростки. — Чего ты сказал?

Кажется, подростки были настроены агрессивно.

— Я сказал, что не курю, — примирительно ответил Николай Петрович. — Всей бы душой, но увы.

И попытался пройти дальше.

Но у него ничего не вышло.

— А коли нет сигарет — купи! — посоветовали малолетние хулиганы. — Деньги-то у тебя есть?

Деньги — были.

Николай Петрович с надеждой оглянулся по сторонам. Но поблизости никого не было — всех разогнал разошедшийся дождь. Хоть бы милиционер какой завалящий появился...

Но блюстители тоже отсутствовали.

— Ну так че? — нетерпеливо спросили подростки.

Делать было нечего, и Николай Петрович, вздохнув, полез за кошельком. Расстегнул его и, покопавшись, вытащил оттуда мятую купюру.

— Столько хватит? — протянул он пятьдесят рублей подросткам.

Те презрительно взглянули на деньги и на него.

— Ты чего, дядя, с Луны упал? Мы ту дрянь, что в ваших магазинах продают, не курим. Нам больше надо.

Нам все надо.

Давай!

И потянулись к кошельку.

«Дать бы им сейчас как следует, да руки-ноги переломать, чтоб впредь неповадно было»... — подумал Николай Петрович.

Но не дал. Не успел.

Потому что ближайший подросток пнул его носком ботинка в колено — да больно так, отчего Николай Петрович, вскрикнув, согнулся, подавшись корпусом вперед. Второй удар, на этот раз кулаком, пришелся ему в лицо.

Николай Петрович охнул и, раскинув руки в стороны, шлепнулся на асфальт, ударившись о него затылком. Кошелек, вывалившись из его руки, отлетел куда-то в сторону. Но кошелек уже мало интересовал подростков, которые, почуяв свою силу и безнаказанность, все более входили в раж, куражась и избивая беззащитного прохожего. Они поднимали его за грудки, вздымая на ноги, и с силой били в лицо. А после, когда он падал, пинали куда ни попадя, словно вымещая на нем какие-то свои на этот мир обиды. Николай Петрович пытался уходить из-под ударов и прикрываться руками, но это у него получалось плохо.

«Дураки, ну какие же дураки! — думал он. — Ведь забьют же до смерти».

И верно, забили бы, кабы в стороне истерично не закричала какая-то женщина.

— Помогите-е! Сюда! Убивают!..

Подростки замерли, испуганно оглянулись на крик и, подняв кошелек, побежали к ближайшей подворотне.

Николай Петрович лежал на асфальте без чувств, и на него капал утихающий дождик, смывая с лица кровь. Розовые ручейки весело бежали по тротуару, стекая в решетку сливной канализации.

От него, от дождя, потерпевший и пришел в себя.

Он вздохнул, закашлялся, провел рукой по лицу, почуяв, как ладонь вмиг стала красной и липкой.

Подбежавшая женщина, та самая, что кричала, склонилась над ним, протягивая носовой платок.

— Вы живы? — спросила она.

— Жив, — коротко ответил Николай Петрович.

И попытался привстать, но громко вскрикнул, опершись на правую руку.

— Кажись, перелом, — сказал он.

Где-то вдалеке послышались сирены. Видно, кто-то из жильцов соседних домов, заметив в окно драку, позвонил в милицию и по ноль три.

Из кареты «Скорой помощи» лениво вышли люди в белых халатах, нехотя взглянули на потерпевшего и предложили ему забраться внутрь машины. Возиться с окровавленным, мокрым и грязным пациентом никому не хотелось.

Кряхтя и охая, Николай Петрович поднялся и, прыгая на одной ноге и цепляясь за медбратьев, кое-как вскарабкался в машину. На носилки его не пустили, посадив на краешек сиденья.

— Ну все, поехали...

В больнице пострадавшему наложили десять швов и гипс на сломанные правую руку и левую ногу и положили в палату, поставив диагноз: сильное сотрясение мозга.

Через несколько часов туда прибежала Анна Михайловна, которая, не дождавшись супруга из магазина, всполошилась и обзвонила все больницы и морги.

Увидев забинтованного, загипсованного и растянутого на койке Коленьку, она всплеснула руками и заплакала. Побитый муж, держась молодцом, как мог успокаивал ее.

Наконец, после долгих уговоров, двух ампул нашатыря и матюков главврача Анна Михайловна пришла в себя и снова заахала и заохала.

— Ай-ай, какая же я дура, ничего с собой не принесла! Ведь, поди, тут нет ничего — ни еды, ни белья постельного!

— Я сейчас, я мигом в магазин сбегаю. Что тебе нужно?

— Газет, — ответил перебинтованный Николай Петрович.

— Чего? — не поняла супруга.

— Газет, — повторил Николай Петрович. Потому что из-за происков малолетних хулиганов лишился своей обычной субботней порции печатной продукции.

Анна Михайловна недоуменно фыркнула, но просьбу супруга исполнила, через четверть часа явившись с кипой свежих газет.

Николай Петрович попросил подложить под голову подушку и с удовольствием погрузился в занимательное чтение.

Объявления о купле-продаже недвижимости он проигнорировал, так как, по всей видимости, на покупку квартиры у него не было денег. Машины его тоже интересовали мало. А вот на брачных объявлениях он задержался. Этот раздел интересовал его больше других.

Уж не оттого ли, что Анна Михайловна ему наскучила?..

«Жгучая брюнетка тридцати двух лет, рост 160, объем груди и бедер такой же, желает познакомиться...»

Хм... Интересно, как выглядит эта тридцатидвухлетняя, с выдающимся бюстом, брюнеточка?

«Сорокапятилетняя, не имеющая жилищных, материальных и иных проблем дама ищет спутника жизни...»

Эта дама, несмотря на возраст, явно обречена на брак.

Так, что там дальше?..

В следующей рубрике он искал ее. Он — как правило, невысокий, немолодой, не красавец, не атлет, не богач — искал юную, прекрасную, стройную, сексуальную, верную деву...

Губа у мужиков была не дура...

Но одно объявление выбивалось даже из этого наглого ряда.

Хм!..

"Одинокий бедный инвалид-паралитик, страдающий припадками эпилепсии, ночным диурезом, импотенцией и приступами немотивированной агрессии, ищет молодую, незамужнюю, с выдающейся внешностью девушку 90—60—90, без вредных привычек и материальных проблем для создания крепкой семьи, по возможности на жилплощади невесты.

Имя.

Телефон".

Сколь ни странно, но это объявление не вызвало у Николая Петровича приступа веселья. И даже улыбки. И даже ухмылки. Более того, он перечел его еще раз:

«Одинокий бедный инвалид-паралитик...»

У претендента на юных, фотомоделистых, материально обеспеченных красавиц, готовых выносить из-под припадочного жениха судно, не было ни единого шанса на успех. Ну кому взбредет в голову всерьез заинтересоваться его предложением?

И в том-то и было все дело!..

Николай Петрович удовлетворенно сложил газету и, повернувшись на бок, уснул. Аки младенец...

А ночью в больнице случилось ЧП...

 

 

 

Глава 6

 

Никого полковник Городец не предавал.

По крайней мере, так он считал. Наверное, совершенно искренне.

Просто однажды в незнакомой компании он изрядно перебрал дармовой водки и стал хвастаться мощью вооруженных сил России перед всякими там блоками НАТО. А так как был он человеком военным и допущенным к разным оборонным секретам, то хвастался не голословно, а вполне убедительно, ссылаясь на тактико-технические характеристики ракет класса земля — земля, которые запросто накрывали одним своим залпом пол-Европы, превращая государства недружелюбной оси в непригодные для дальнейшего проживания территории.

При этом, как выяснило следствие, он использовал нецензурную лексику, поминая матерей глав государств и премьер-министров, и грозил натовскому генералитету кулаком и выставленным из него средним пальцем.

Присутствовавшие на встрече журналисты подначивали патриотично настроенного полковника, на что тот реагировал неадекватно, рисуя на грязных салфетках направления главных ударов продвигающихся к Берлину и Парижу русских танковых колонн.

— Да мы их с их «томагавками»... Да знаешь, где видали...

Там, где «томагавки» никто покуда еще не видал!

— Да пусть только Главнокомандующий даст приказ, и мы их как бог черепаху!

Вообще-то никаких особых тайн полковник не выдавал, так как все эти «секретные» сведения были опубликованы в иностранных журналах, посвященных анализу вооружений иностранных армий. Но одно дело чужая, насквозь враждебная нам пропаганда, и совсем иное — прямая передача информации из уст в уста облеченного званиями и полномочиями должностного лица.

На следующий день падкие до сенсаций журналюки растиражировали ура-патриотическую речь полковника в СМИ, а один, некстати оказавшийся корреспондентом Си-эн-эн, привел ее в зарубежных источниках, которые были некстати процитированы на заседании Европарламента.

Отчего случился скандал.

И пьяная болтовня невоздержанного на язык полковника Городца была признана разглашением гостайны, и делу был дан ход. И хоть полковник, горячась и ругаясь, предъявлял в Военной прокуратуре чужие журналы и ссылки на сайты, где были опубликованы не только тактико-технические данные, но чертежи и фотографии ракет и карты с обозначением мест их дислокации, его никто уже не слушал.

Впрочем, может быть, полковник и впрямь сболтнул чего лишнего, о чем, по пьяному делу, уже не помнил?

Или военным прокурорам требовались жертвы политических репрессий, дабы доказать свою лояльность новому Хозяину, и упускать возможность отрапортовать об успехах в борьбе с перерожденчеством и инакомыслием в армейских рядах они не намеревались.

Полковника Городца было решено взять под стражу, но прежде конвоя к нему в гости заявился тот самый работающий на чужие голоса журналист.

И без обиняков сказал, что гнить теперь полковнику в заполярных лагерях до конца дней своих, рубя бескрайнюю сибирскую тайгу. И тут же, прежде чем его спустили с лестницы, представил своего приятеля. Который говорил по-русски с легким акцентом.

— Я-я... Так и есть — йес, — подтвердил тот, сообщив, что ему доподлинно известно не только о приказе о скором аресте полковника, но и о вынесенном ему будущим судом суровом приговоре. И даже процитировал соответствующие статьи, ни по одной из которых по законам военного времени меньше расстрела не полагалось.

— Мы хорошо знаем вас и высоко ценим ваш боевой опыт, — доверительно сообщил он. — И потому посчитали своим долгом предупредить вас об опасности.

— Кто вы? — подозрительно спросил полковник.

— Журналисты, — с улыбкой ответил незнакомец.

Полковник хотел было схватиться за грудки и за табельный «Макаров», но вдруг понял, что влип по-крупному. Потому что от этого журналиста за версту несло иностранной разведкой.

— Ах ты! — с угрозой сказал полковник.

— Йес... Я... — согласно кивнул лжежурналист. — Я могу обещать вам политическое убежище в любой из избранных вами стран, интересную работу, достойные условия проживания и счастливую личную жизнь.

— Предателем меня хочешь сделать? — свирепея, спросил полковник.

— Но! — замотал головой журналист. — Найн! Не хочу. Не я хочу... Ваши друзья хотят. И верьте мне — сделают.

Своих «друзей» из Военной прокуратуры полковник знал. Как облупленных. Эти точно в лепешку разобьются, чтобы укатать его за Полярный круг к оленям.

— Прошу понять нас правильно, Мы не просим выдавать ваши секреты, мы лишь хотим использовать ваш богатый опыт в борьбе с мировым злом.

— Это с терроризмом, что ли?

— Йес... С терроризмом. В том числе чеченским. Надеюсь, борьба с чеченскими боевиками в Европе не станет противоречить вашим понятиям о вашей чести?

Тут было о чем подумать.

— Можно сделать один звонок? — попросил полковник Городец.

— Другу? — улыбнулся лжежурналист. Намекая на известную телепередачу. Там, у них, давно известную, потому что нами всего лишь слизанную.

— Ага, другу, — кивнул полковник.

По разговору с другом он понял многое — по тону, по односложным ответам, многозначительным паузам и желанию поскорей свернуть беседу. Из всего этого на первый взгляд совершенно невинного разговора все стало понятно — что карьера полковника закончена, что дни его сочтены, телефон находится на прослушке, а бывшие сослуживцы теперь дают против него признательные показания.

— Ну, что вам посоветовал ваш друг? — вновь участливо до приторности улыбнулся лжежурналист.

— Что надо, то и посоветовал! — грубо ответил полковник. — Тебя, сволочь, не спросили!..

Хотя как раз его, лжежурналиста, и надо было спрашивать, потому что он имел много друзей в Военной прокуратуре и знал куда больше полковника.

Размышлять долго не приходилось.

Полковник Городец подошел к окну и, раздвинув спичкой шторку, выглянул наружу, наметанным взглядом различив возле булочной лоточницу с булками, которые здесь стал бы продавать лишь полный дебил, и заметил не в меру беспокойного молодого человека с цветами напротив своего подъезда, который нетерпеливо смотрел не на часы, а на его окна.

Вот же падлы друзья-товарищи!..

— Через проходной двор, на соседней улице, меня ждет машина с дипломатическими номерами, — нашептывал журналист-искуситель. — Если вы теперь согласитесь пойти со мной, то меньше чем через день вы будете в безопасности в Брюсселе, а после где пожелаете, получив гражданство, политический иммунитет и подъемные суммы в евро или долларах.

Присутствовавший при беседе наш журналюка лишь вздыхал, закатывал глазки и сучил ножками от таких заявлений, готовый продать за четверть обещанного все известные ему тайны, вплоть до своих собственных и своей жены интимных секретов.

— Если вы будете продолжать медлить, то мышеловка захлопнется! — патетически произнес лжежурналист вычитанную в советском детективе фразу.

Она-то и решила исход дела.

— Черт с тобой — банкуй, рожа шпионская! — заявил полковник Городец, хватая свой «тревожный», с бритвой и чистым исподним, чемоданчик.

Операция враждебной нам иностранной разведки по вербовке ценного секретоносца прошла успешно. Для чего потребовалось лишь инициировать в Военной прокуратуре дело и поставить под окнами его квартиры продавщицу хлебобулочных изделий и молодого человека с цветами.

Там, в Брюсселе, полковник Городец получил все обещанное, рассказав все требуемое.

Не добровольно.

Под предлогом случайной простуды его закатали в военный госпиталь, где промыли мозги сывороткой правды, прокачали на полиграфе, подвергли гипнозу и устроили перекрестный допрос. Единственное, о чем полковник смог умолчать, это о том, что в бытность свою курсантом общевойскового военного училища он украл у своего сокурсника зубную пасту. Впрочем, об этом он как раз мог бы и рассказать...

Так полковник Городец стал предателем и врагом России пусть не под номером один, но три — точно!..

 

 

 

Глава 7

 

— Да вы что? Что вы такое городите? — не поверил главврач. — Да разве мыслимо такое?..

А случилось все так...

После отбоя и вечерней раздачи лекарств в палате номер семнадцать все уснули. И спали хоть не сладко, но крепко. Даже слишком, потому что, как потом выяснилось, вместо таблеток от колик и температуры больные случайно выпили снотворное.

Выпили и заснули.

Кроме одного, которому не давали покоя боли в сломанных руке и ноге и его дурной характер.

Он лежал тихо, сопя и похрапывая, но не спал.

Не спал час... Два... Три...

Полчетвертого он вздохнул, заворочался и негромко окликнул больных.

— Помогите, мне плохо!

Ему никто не ответил. Все спали беспробудным сном.

Тогда больной встал и, тихо ступая, поплелся к двери. Открыл ее, вышел в коридор и пошлепал по нему в сторону туалета. Его неблизкий, недоступный дизентерийным больным путь проходил мимо медсестринского поста. Где никого не было. Но это совершенно не значило, что ночная медсестра спала, потому что из близкой процедурной доносились сдавленные крики и стоны. Видно, медсестру кто-то давил.

И точно.

Когда не вовремя проснувшийся больной проходил мимо, стоны вдруг стихли и из-за двери высунулась голова медсестры. И голое плечо.

Медсестра испуганно огляделась по сторонам, грозно спросив:

— Больной... вы чего?!

— До ветру я. Живот болит! — пожаловался тот. — Мочи нет!

— У всех у вас болит! Нечего тут ходить! — справедливо возмутилась отвлеченная от процедур сестра. — Хождения после двадцати запрещены. Идите к себе и терпите до утра.

И, обернувшись, сказала в полураскрытую дверь:

— Такие капризные больные пошли... Все им неймется, все чего-то бродят, покуда в морг их не свезешь.

И то верно — лег в больницу — так лежи, чего ходить-то, тем более ночами?

Тут из-за двери высунулось еще одно плечо. Поболе первого. И высунулась всклокоченная голова. Мужская. Охранника.

— Ну ты чего — не понял? — свирепо спросил он. — Если доктор сказал в палату, значит, в палату! Приспичило ему! Иди давай, а не то ты у меня прямо здесь в штаны наложишь!

И высунулся по пояс.

Парень он был крепкий, весь в бицепсах, трицепсах и с квадратиками на животе, отчего был зазываем на посты медсестрами всех отделений.

Больной покорно кивнул и пошаркал обратно.

Он зашел в палату, но в койку не лег, встав подле двери.

Через полчаса он повторил попытку своего перехода в конец коридора. На этот раз он шел совершенно бесшумно, несмотря на то что прыгал на одной ноге. И прошел бы! Но, как назло, в момент, когда он пробирался мимо процедурной, откуда доносилось пыхтение и отчаянный перезвон пробирок, кто-то нажал кнопку вызова, и на посту запищал зуммер.

Вот ведь незадача! Как будто у ночных медсестер дел других нет, как к умирающим больным бегать!

Дверь распахнулась, и из нее выскочила медсестра.

В распахнутом халате на голое тело.

Что на голое — это понятно, неясно, почему в халате. Видно, и верно, в униформе, да больничной, да белой, есть что-то такое привлекательное.

Запахиваясь, медсестра воззрилась на больного, который перегородил ей дорогу.

— Ты чего опять тут? — грозно спросила она.

— В туалет я, — жалобно простонал больной.

Но провести медсестру было не так-то просто — знала она этих, с позволения сказать, пациентов.

— Гриш, — крикнула она, оборачиваясь назад. — Этот козел опять тут. Не иначе, подглядывает! Извращенец.

— Какой? — спросил из-за двери охранник, потому что всех на этом свете, кроме себя, считал козлами.

— Ну тот, что в первый раз был! — пояснила медсестра. — Видать, извращенец. Или хочет главврачу нас заложить.

Из-за двери выскочил крепкий хлопец, которому озимые поля плугом пахать вместо трактора, а не немощных больных охранять.

— Ах же ты, падла! — ласково сказал он. — Шпионить — да? А после доносы писать...

И дело было вовсе не в том, что его застукали на медсестре, а в другом. В том, что тот охранник был поставлен в эту больничку смотрящим, отчего оттуда периодически и бесследно стали пропадать наркосодержащие препараты, причем не без помощи влюбленных в ночного ухажера медсестер.

Так что не главврача боялся охранник.

— Чего у тебя — ножка сломана?.. — поинтересовался он, глядя на гипс. — Ну теперь еще и шея будет!

И вразвалочку подошел к больному.

— Я ничего, я случайно, я только в туалет, — испуганно залепетал тот, припадая спиной к стене.

Но его никто не слушал.

Охранник сграбастал его в охапку и потянул в конец коридора, как раз в туалет, но не для того, чтобы доставить ему облегчение, а чтобы потолковать по-свойски, отучив подглядывать, подслушивать и наушничать!

Он заволок его в туалет, прихлопнул за собой дверь и прижал больного к стене.

— Ну все, падла, счас я тебя буду по стене размазывать!

Быть размазанным по стене сортира было обидно. И негигиенично.

— Я ничего не видел, я случайно, я ничего не скажу! — забормотал больной.

— Конечно, не скажешь, — поддакнул ему охранник. — Потому что не сможешь!

И даванул так, что у его врага глаза на лоб выкатились. Как у вареного рака.

Ох и здоров же, черт! Точно, душу из тела на самые небеса выдавит!

Охранник повозил больного спиной по стене и, перебросив через себя, повалил на грязный пол, намереваясь насесть на него сверху.

Но не смог. Потому что оступился... Очень неловко.

Ну или не оступился, а просто как-то случайно упал. Башкой на кафель. А когда попытался встать, мыча, как обиженный бычок, снова как-то неудачно повернулся, налетев виском на коленку больного. Со всего маху! Да так неосторожно, что утратил сознание, рухнув в кабинку, лицом в унитаз. Отчего случился шум.

Тут уж следовало побыстрей сбегать.

Больной прикрыл дверь и припер ее под ручку случайной шваброй. После чего проскакал к окну, открыл раму и выглянул наружу.

Этаж был пятый. Внизу был асфальт.

Но сбоку по фасаду шла водосточная труба.

К сожалению, не близко...

В дверь застучала медсестра.

— Гриша, Гришенька, не убивай его, — кричала она. — У меня ничего с ним не было! Честное слово!

Но Гришенька ей не отвечал, рассматривая что-то в унитазе.

— Гриша-а!..

Теперь она поднимет своими воплями на ноги все отделение!

И точно, там, за дверью, пока еще глухо, застучали чьи-то шаги.

Все, теперь выход заперт любопытствующими больными. Скоро очнется охранник и бросится в драку... Или призовет на помощь своих приятелей... Или того хуже — милицию...

Ах как нехорошо...

Надо бы торопиться, пока дверь заперта...

Больной вновь проковылял по туалету, вернувшись назад, к примостившемуся на унитазе охраннику. Одним мощным рывком, обрывая петли, выдернул у него из наспех надетых штанов незастегнутый ремень.

Добрый ремень, кожаный... И пряжка литая...

Хорошо, что кожаный и что пряжка литая...

Вскарабкавшись на подоконник, больной из семнадцатой палаты высунулся в окно, вытянул руку и бросил вперед ремень, пытаясь зацепиться пряжкой за выступающую в сторону скобу водосточной трубы. С третьей попытки ему это удалось.

Он дернул ремень раз, другой, третий...

Потянул его на себя что было сил, упираясь в раму...

Пряжка держала.

Теперь все зависело от того, выдержит ли она и скоба нагрузку.

— Гриша, почему ты молчишь, ты убил его? — дурным голосом вопила медсестра, колотясь в дверь, которая вот-вот должна была рухнуть под ее могучим напором.

Больной еще раз выглянул в окно.

Высоковато... Но иного выхода нет.

Единственный выход своими пышными формами перегородила ночная медсестра и прибежавшие ей на помощь больные.

С богом!..

Больной сел на самый край отлива и, перехлестнув через ладонь ремень и вытянув его во всю длину, плавно соскользнул вниз!..

В пятиэтажную, заканчивающуюся асфальтом пропасть!..

Если бы он прыгнул, пряжка точно не выдержала бы мощного, семидесятикилограммового рывка. Но дело в том, что он знал, как нужно прыгать...

Подобно гигантскому маятнику тело качнулось вниз и вбок. Ремень натянулся подобно тетиве лука, пряжка деформировалась и... лопнула. Потому что рассчитана была удерживать штаны на поясе человека, но никак не человека на высоте пятого этажа!

Но в тот момент, когда она лопнула, беглец уже ударился о жесть водосточной трубы, обхватив ее руками. Двумя. В том числе пальцами сломанной руки. Отчего тихо взвыл!

Он схватился за жесть и замер, боясь пошевелиться!

Но он был слишком тяжел для рассчитанной на дожди трубы, и старая, подржавевшая жесть, деформируясь и сминаясь, стала выгибаться, скрежеща в сочленениях. Если бы он держался за нее до конца, то постепенно, вместе с ней удаляясь от стены, так бы держась за нее и рухнул вниз, лишившись опоры. Что обычно и происходит, когда люди пытаются использовать в качестве лестницы водосточные трубы, до самого конца не находя в себе сил отпустить единственную удерживающую их от падения опору.

Но он не стал держаться за ломающееся железо, он ослабил хватку и скользнул по жести вниз, ослабив тем нагрузку на тонкий металл.

Он проскочил вниз, до следующего крюка, за который ухватился здоровой рукой, приостанавливая падение.

Он удержался, раздирая пальцы о неровный металл!

Но крюк был старый и был вбит неглубоко, потому что жестянщики не предполагали, что, кроме дождевой воды, водосток должен выдерживать вес снующих по ним туда-сюда больных.

Крюк согнулся и, медленно изгибаясь, полез из стены.

Он лез, все более выгибаясь и убыстряя свое движение. И человеку не оставалось ничего другого, как отпустить его раньше, чем он окончательно выскочит из кирпича.

Он разжал пальцы и словно по направляющей заскользил по трубе вниз!

До следующего крюка.

Следующий крюк был прочнее и выдержал нагрузку!

Держась за него, беглец смог осмотреться и различить следующий нижерасположенный крюк, к которому приехал уже без всякого риска.

Через несколько секунд беглец был на земле.

Над ним на стене болталась изогнутая, лопнувшая в одном месте, вырванная из кирпича водосточная труба.

Беглец пошарил рукой по земле, нащупал камень и очень сильно и точно бросил его в светящийся на единственном столбе фонарь. И ведь попал. С первого раза!

Лампочка лопнула, и стала темно.

Сверкая во тьме белыми бинтами, больной поскакал прочь. На одной здоровой ноге.

Куда?

Зачем?

Чего ему не лежалось в палате номер семнадцать под приглядом среднего медицинского персонала и любящей жены?

Или на него так подействовали брачные объявления граждан? Или он возжелал во что бы то ни стало познакомиться с нищим припадочным паралитиком, который, несмотря на ночное недержание и импотенцию, претендовал исключительно на молоденьких фотомоделей? Для чего? Например, для того, чтобы выведать у него секрет его оптимизма?

А может, итак!..

Утром больница гудела слухами. Которые были один нелепей другого.

Судачили, что будто бы свихнувшийся больной с пятого этажа, у которого были переломаны руки, ноги и в трех местах позвоночник, выпал из окна туалета, желая покончить с собой, но случайно зацепился сперва за охранника, а потом за водосточную трубу, отчего, упав на асфальт, остался жив и в состоянии шока уполз в неизвестном направлении.

Главврач, выглянув в распахнутое окно и правильно оценив витиеватые изгибы водосточной трубы, вызвал к себе ночную медсестру и охранника. Того самого, что нашли прикорнувшим до утра на унитазе.

— Как же так, вы же говорили, что мастер спорта по этой, как ее, по вольной борьбе? — подозрительно спросил главврач.

— Ну... — угрюмо кивнул охранник.

— Как же тогда с вами мог справиться какой-то больной, да еще с переломанными ногами и руками?!

Или вы лгали, что вы борец?

Кабы главврач был бабой, охранник вмиг бы ей все объяснил, продемонстрировав преимущество переднего захвата перед броском через бедро, повалив тут же навзничь и насев сверху всей массой своего тренированного тела, так чтобы она до самого конца проводимого приема пикнуть не сумела.

Но главврач был мужиком, причем молодым и вреднющим, заслуженно недолюбливавшим охранников за то, что они без спроса «топчут» принадлежащих ему по праву медсестер!

— Отведите его в процедурную, перевяжите и дайте нашатыря, — распорядился главврач.

Охранника увели в процедурную. В ту самую. Те самые медсестры. И положили на ту самую кушетку...

Главврач снова высунулся в окно.

— Пошарьте там, в палате, в передаче, может, там случаем водка есть?

Палату обшарили.

Водку нашли. Десять бутылок. Но принадлежащие совсем другим больным. И к тому же непочатые.

— Может, он это, лунатизм? — высказал робкое предположение врач-практикант.

Какой лунатизм, когда теперь новолуние?..

— Тогда — состояние аффекта? История медицины знает подобные случаи. Я читал. Например, когда старушка во время пожара вынесла из избы полутонный сундук.

— У старушки руки-ноги были, — раздраженно ответил главврач. — А у этого гипс!

Ну-ка дайте сюда его снимки!

Может, с ним лечащий врач чего намудрил?

Но на снимках верно были переломы двух — верхней правой и левой нижней — конечностей.

— Хм!.. — растерянно пробормотал главврач. — Конечно, в состоянии аффекта чего только не бывает, но это как-то уж слишком.

И потом, с чего бы ему в то самое состояние впадать и по трубам лазить, когда через недельку его бы могли без всяких приключений домой выписать?

Странно...

Прибежавшей в больницу Анне Михайловне сообщили, что ее муж, совершив злостное хулиганство в отношении охранника, между прочим мастера спорта по вольной борьбе, сбежал из больницы, спустившись с пятого этажа по ржавой водосточной трубе.

— Как сбежал?.. Куда сбежал?.. — не поняла в первое мгновенье Анна Михайловна.

— Вам виднее куда, — ответили ей. — Может, к любовнице. Может, ему так приспичило!

— Да вы что, да вы с ума сошли! — всплеснула руками супруга беглеца. — Нет у него никакой любовницы! Да и как бы он смог по трубе, когда он высоты боится! И хулиганов! А вы говорите — охранника побил... Да ведь слабенький он у меня! Вон его мальчишки чуть не до смерти поколотили! Чего бы он позволил себя малолеткам калечить, когда вы говорите — он такой драчун.

А ведь верно!..

Тогда уж совсем ничего не понять! Трем мальчишкам позволил себя побить, а бугая-охранника одним ударом с ног свалил. А после будто цирковой акробат по водосточной трубе вниз спустился, да притом со сломанными рукой и ногой. А спустившись, ускакал в неизвестном направлении. На одной ноге!

Чудеса да и только!..

Или верно — состояние аффекта?.. Не исключено, усугубленное принятием алкоголя...

На том и порешили. После чего главврач приказал уволить ночную медсестру и провести в палатах повальные обыски на предмет изъятия незаконного спиртного. И распорядился поставить на окнах туалетов металлические решетки. Потому как дурной пример заразителен.

Сбежавшего больного так и не нашли, хоть все ближайшие кусты облазили. Заявление Анны Михайловны о пропаже мужа в милиции не приняли, сославшись на то, что никакого криминала они в происшествии не усматривают, так как пропавший сбежал сам, возможно, от нее.

А про себя подумали, что, кабы их воля, они от своих жен тоже с удовольствием мотанули бы куда подальше, и тоже хоть даже с риском для жизни...

Так обретшая было свое семейное счастье Анна Михайловна его лишилась. Сама не понимая, почему... Как будто она стерва какая или мегера, чтобы от нее в окно сигать!..

Нет, все-таки верно говорят — все мужики сволочи!

Даже те, что сперва не сволочи, а почти ангелы...

 

 

 

Глава 8

 

Все вышло глупо и грязно!

Но по-другому не получилось.

Уйти по-английски, тихо и не прощаясь, днем было затруднительно из-за присутствия больных, среднего и старшего медперсонала, но более всего Анны, которая, взяв отпуск, дежурила подле его кровати с утра до позднего вечера, отлучаясь лишь в туалет.

Он решил уйти ночью, дабы иметь несколько резервных часов на то, чтобы замести за собой все следы. И надо же — напоролся на дурака-охранника, которому было нужно больше других! Ну кто мог предполагать, что он окажется в процедурной и что будет настолько агрессивен!

Пришлось уходить грязно. Чтобы уйти, а не залечь на больничной койке с новыми многочисленными переломами.

Непростительная промашка!

Но уйти все равно нужно было. И весьма срочно!

Потому что свидание было назначено на следующий день.

О времени и месте свидания он узнал из объявления. Хотя никакого времени и места там указано не было. Но был указан контактный телефон — 16-22-09. Который не был телефоном. А был знаком.

Что его ждут шестнадцатого числа в двадцать два ноль-ноль, в месте, обозначенном цифрой девять. Что это за место, знали только он и человек, его вызывавший, — больше никто. Места встреч он определил сам, выбрав подходящие площадки и зашифровав их цифрами.

Номер один — была мужская баня на окраине города, где легко было затеряться среди десятков голых мужиков и пара и трудно было спрятать микрофон. Потому что негде.

Номер два — бассейн.

Номер девять — полузаброшенная дорога за городом в чистом поле, где легко было заметить спонтанную слежку. А иначе как спонтанно туда выйти не могли, лишь увязавшись за ним или его контактом.

В двадцать один пятьдесят он был на месте, пройдя для верности два километра через лес и поле. Сзади никого не было.

Ровно без трех минут десять он вышел на обочину, изображая автостопщика. Вдали показались фары одинокой машины. Почти наверняка нужной ему. Потому что она должна была появиться ровно в это время плюс-минус одна минута...

Машина приближалась, слепя дальним светом фар.

Двадцать два ноль-ноль...

Но тут же из-за пригорка резанули фары другой машины.

По правилам.

Но машина остановилась.

Черт побери!.. Этого только не хватало!..

Машина была не просто машиной, а машиной ДПС, с мигалкой и аршинными на бортах и капоте буквами.

Хреново! Хреновей некуда... Но бежать поздно. Нужно попытаться отбрехаться...

Та машина, что шла сзади, не сбавляя скорости, проскочила мимо. Проскочила в двадцать два ноль один. Уложившись в сроки плюс-минус одна минута...

Остановиться она не могла.

Контакт откладывался на неопределенное время до следующего объявления.

В общем, как говорится, — следите за рекламой.

В прессе.

Ну да ладно — как минимум контактер все видел. А коли видел, значит, предупрежден.

Дверца милицейской машины приоткрылась.

Из нее выглянул мордатый лейтенант.

— Идите сюда! — поманил он пальцем странного, потому что в гипсе, посреди пустой дороги, вдали от всякого жилья, прохожего.

Пришлось подойти, строя невинную физиономию.

— Лейтенант Бандурин, — представился, козырнув, милиционер. — Что вы здесь делаете?

Прохожий растерянно захлопал глазками.

— Я не виноват... Это он остановил, сказал, чтоб все шли до ветру, я пошел, а он не дождался, взял и уехал!

На ходу сочинил «прохожий» похожую на правду легенду.

— Кто он? — строго спросил лейтенант.

— Водитель. Автобуса. Междугородного. Говорит, кому приспичило, ступайте до ветру, а то теперь час не остановлю, хоть лопните совсем. Вот я и пошел...

Пассажир подошел совсем близко. Так близко, что смог заглянуть в машину. В салоне было двое — за рулем лейтенант, позади него, на заднем сиденье, спящий сержант.

Плохо, что двое!

Отвратительно, что двое!..

С одним водителем можно было бы справиться легко. С двумя — вдвое сложнее.

— Главное, сумка там и плащ, а в плаще кошелек с деньгами... Кабы я знал, что уедет, так я бы лучше потерпел, — мел потерянный пассажир. — А теперь чего делать?.. Вот иду на остановку.

— Долго тебе прыгать. На одной-то ноге, — усмехнулся лейтенант, кивая на гипс. — Давно тут стоишь?

— Так минут уж двадцать! — тяжко вздохнул одноногий потерпевший.

— Ладно, садись давай, может, догоним твой автобус, — предложил сердобольный гаишник. — Догоним — с тебя бутылка.

— Так это да, это конечно, это завсегда! Там у меня деньги, в плаще-то. Лишь бы догнать! — обрадовался упустивший автобус пассажир.

Хотя не обрадовался. Потому что никаких денег в оставленном в плаще кошельке не было. Потому что кошелька не было. И плаща... И автобуса...

Лейтенант приглашающе распахнул дверцу.

Потерянный пассажир сел, завозился на сиденье, устраивая загипсованную ногу. А на самом деле осматриваясь.

По всему было похоже, что без драки дело не обойдется. Первым надо вырубить сержанта, что сзади, потому как лейтенант сразу рук от баранки не оторвет — побоится. Потом — лейтенанта, и сразу ключ из замка выдернуть и руль придержать, чтобы с дороги не слететь!..

Ну что — когда?

Теперь — пока нет населенок и дорога пустынна!..

Пассажир расслабился и... собрался для броска подобно сжатой пружине.

Лейтенант повернулся к нему.

— Дальний путь — большие хлопоты, — задумчиво сказал он.

Что-что?.. Дальняя дорога?..

— Очень большие хлопоты! — добавил милиционер.

Это была не просто фраза — это была условная фраза. Придуманная им самим!

Тогда — не понял...

— Чего молчишь? — спросил лейтенант, недовольно глядя на случайного пассажира.

Ну да, конечно!..

Нужно что-то ответить. Вернее, то — что нужно ответить.

И он сказал. Скорее для порядка, чем по необходимости. Потому что и так все было понятно.

Контакт состоялся. Шестнадцатого числа, на площадке, обозначенной цифрой девять, ровно в двадцать два ноль-ноль плюс-минус одна минута!

Контактер был на милицейской машине, в милицейской форме, с лейтенантскими погонами...

А почему бы и нет?.. Форма дает больше возможностей и лучше защищает от случайных неприятностей.

Но почему их двое?..

Пассажир оглянулся.

— А это кто? — спросил он.

Хоть не имел права спрашивать.

— Этого можешь не опасаться, — ответил лейтенант.

Хоть имел полное право не отвечать. Сержант лежал, откинувшись головой на спинку сиденья, безвольно мотая ей в такт движения машины. Не обращать — так не обращать.

— Ну — здравствуй, — сказал куратор.

— Здравствуй, Сергей Юрьевич.

Хоть резидент видел его первый раз в жизни.

И звали его вряд ли Сергей, и отчество его было, конечно, не Юрьевич. Но такова уж специфика их службы — никогда нельзя заранее сказать, с кем ты встретишься в следующий раз, и никогда не узнать, куда делся тот твой прежний куратор, потому что спрашивать об этом и отвечать на этот вопрос не принято.

Но зато можно быть уверенным, что нового куратора будут звать так же, как старого. Что очень удобно и настраивает на доверительный и почти дружеский лад.

Но дружба — дружбой, а службу не забывай!

— Что это? — спросил куратор, кивнув на гипс.

Потому что никакого гипса быть не должно было.

— Ничего страшного — до свадьбы заживет, — попробовал отшутиться резидент.

Далее должен был последовать вполне ожидаемый вопрос.

— Работе не помешает?

Строить из себя бодрячка, готового скакать на одной ноге куда угодно, хоть на край земли, смысла не имело.

— Смотря какая работа. И когда.

— По мере готовности исполнителя. Но не позднее чем через месяц.

— Тогда все в порядке.

Милицейская машина неспешно ехала по пустынной дороге. О чем-то неясно бубнила настроенная на прием рация, позади мотался, стукаясь о стекло головой, сержант.

Два человека в угнанной милицейской машине вели понятную только им и не предназначенную для чужих ушей беседу. Один говорил, ставя задачу, другой слушал, изредка уточняя детали.

— С резерва тебя снимаем...

Жаль, за этот год он прижился, почти привыкнув к спокойной жизни на «гражданке».

— Работаешь без прикрытия, один, на свой страх и риск...

Ну это понятно — всегда без прикрытия и всегда подставляясь лишь своей одной головой.

— Легенды, документы, средства с тебя...

И это не новость... Контора технического аппарата не имеет — только исполнителей. Зато и провалов, таких, как у коллег во внешней и военной разведке, нет! Коли кто сгорает — так один!

Через несколько километров машина развернулась и поехала в обратном направлении.

— Дополнительную информацию получишь через ящик.

Тоже ясно.

Ящик будет обозначен через объявления в газетах или на досках объявлений в Интернете, шифром, который предложил сам резидент. Места закладки тоже нашел и предложил он.

Все?..

Все!

Большего ему знать пока не положено. Чем меньше знаешь — тем меньше сможешь рассказать врагу в случае провала.

Остановились.

— Я сойду здесь, — сказал лейтенант. — Вести машину сможешь?

— Как-нибудь.

— Тогда доедешь до ближайшего перекрестка, свернешь направо, на трассу, проедешь до стоянки, которая будет через два с половиной километра, и припаркуешь машину на обочине. Там, где я ее взял.

Оттуда напрямую через лес, ориентир — башня элеватора, выйдешь к железнодорожной платформе. Электричка подойдет через двадцать одну минуту, тебе лучше уехать на ней.

— А с этим что? — кивнул резидент на заднее сиденье.

Если куратор скажет ему «прибрать за собой» — он выполнит его приказ. Но куратор не сказал «прибрать». Сказал:

— Оставишь его в машине на переднем сиденье.

— А если он доложит? — все же не сдержался, спросил резидент.

— Ничего он не доложит, очухается через полтора часа и тихо поедет на пост. А если даже доложит, кто поверит его россказням, что будто бы у него машину отобрали неизвестные, которых он в глаза не видел, преступники, но, отобрав, никак ее не использовали, никуда на ней не уехали и его документов и табельного оружия не тронули!

Никто не поверит! Тем более что он крепко на службе выпил. Я в него на всякий случай полбутылки водки влил!

Так что будет он молчать, язык прикусив, коли не дурак, чтобы не стать всеобщим посмешищем и карьеры своей не попортить...

— Да, верно — не резон ему болтать. Тем паче что не о чем болтать.

— Ну все — до встречи.

— До встречи!

Только когда эта встреча будет? И с кем?

Впрочем, с кем, как раз известно, — с Сергеем Юрьевичем...

Куратор выбрался из машины, шагнул на обочину и сгинул, будто его и не было!

Резидент тронул машину с места, доехал до перекрестка, повернул направо, отсчитал на спидометре два с половиной километра, остановился, вылез из машины, перетащил на переднее сиденье бесчувственное тело сержанта и похромал через лесопосадки на железнодорожную платформу, куда через восемь минут должна была прибыть последняя и потому совершенно пустая электричка.

Дело было сделано — контакт состоялся, задание получено...

* * *

— Черт побери!..

Сержант Грицько глубоко вздохнул и открыл глаза.

Был он цел и невредим, хотя совершенно себя не помнил. То есть видел циферблат часов, понимал, что прошло полтора часа, но не помнил как!

Точно так же, как и раньше, он сидел в машине на водительском сиденье, навалившись на баранку и уронив на руки голову. Мотор работал, тихо урча на холостом ходу, приборная панель светилась.

Он что — спал? Чего это его так разморило?

И еще в салоне подозрительно пахнет спиртным!

Отчего?..

Или от него?..

Сержант осторожно поднес к лицу сложенную лодочкой ладонь и с силой выдохнул воздух.

Ух ты!.. Точно — от него!

Но как же так?!. Он же сегодня не пил. Ни капли! Даже пива! Он ведь находится на службе!

Неужели это после вчерашнего?..

Точно — после вчерашнего! Потому что ничем другим этот запах объяснить невозможно. Вчера была вечеринка, где он изрядно перебрал водочки. Но дак ведь вчера!.. Эк его разобрало, почти сутки спустя — даже в голове шумит!..

Он снова попытался понять, что с ним было.

Вспомнил, как сидел в машине, на том самом месте, где бывает в засаде, подкарауливая и штрафуя нарушителей ПДЦ, всегда и где находится и теперь.

Ну да — сидел.

И сидит!..

И еще ему показалось, будто он слышит чьи-то шаги, после чего что-то несильно кольнуло его в плечо, будто слепень укусил.

Или муха?

Тогда муха цеце, вызывающая сонную болезнь... Потому что он тут же заснул. И проспал... почти два часа!

Какого черта его так развезло?..

Точно — после вчерашнего!

Вот только непонятно, почему на спидометре поменялись цифры. Или ему это лишь кажется? Или он просто запамятовал?..

Чертовщина, точно чертовщина!

Кому скажи — ни за что не поверят!

Но только он никому ничего говорить не будет, чтобы его не приняли за психа. Зачем ему нарываться на насмешки?.. Да и что говорить — сидел себе в машине, уснул, проснулся через полтора часа, на том же месте, пьяным, хоть не пил?..

И больше — не будет! Ну его к ляху, пора с этим делом завязывать!..

Сержант снял фуражку, обтер ладонью глаза и лоб, помотал головой, будто прогоняя сон или наваждение, и тронул машину с места.

Через два часа он сдал дежурство.

Через четыре перестал мучиться сомнениями.

Через день тихо посмеивался сам над собой и над своими страхами.

Через неделю забыл о том, что с ним приключилось. Или, вернее, что ему пригрезилось...

И так все и случилось, как должно было, — и все, чего с сержантом Грицько не было, — быльем поросло...

 

 

 

Глава 9

 

У резидентов не бывает отпусков.

И отгулов.

И пенсий.

И бюллетеней.

У резидентов есть работа. Одна только работа... И еще консервация. Которая заменяет собой отпуска, отгулы, пенсии и бюллетени.

Которая заменяет жизнь.

Когда говорят, консервация — это не значит, что резидентов будут закатывать в банки. Когда их закатывают в банки, это называется по-другому, называется — зачисткой. Или списанием подчистую. Или окончательным решением...

Консервация — это когда резидентов временно отстраняют от всех дел, выводя из игры до особого приказа. Как бандероль до востребования.

И тогда наступает свобода.

Или ее иллюзия.

Тогда резидент готовит основные и резервные каналы связи, «почтовые ящики», тайники и пароли, которые передает своему куратору, и после чего оседает где-нибудь в средней полосе России в небольшом, но и не в маленьком, чтоб проще было затеряться, городе. Где с удовольствием под водочку или без оной рассказывает желающим о своей трудной человеческой судьбе. Хотя на самом деле рассказывает хорошо придуманную и продуманную легенду, расцвеченную мазками жизненных деталей, почерпнутых из собственной биографии и рассказов случайных попутчиков. Этакий в стиле соцреализма роман во многих частях — детство, отрочество, юность, зрелость, служба, учеба, женитьба... Только в отличие от романистов запутаться в сюжетных линиях, именах и датах резидент не может, а должен выучить их назубок и складно рассказывать, хоть ночью его битой по затылку разбуди, хоть под пытками...

— Родился я недоношенным, мать-то моя инженером на станции работала по электрификации да под праздник сдуру мешок с картошкой в погребе подняла, а отец в ту пору по командировкам мотался, вот я с натуги и выскочил ране времени... И ведь самый чуток не помер! Ей-ей... Акушерка сказала — не жилец он!.. Так теперь я часто думаю — может, лучше бы помер я, так меня жизнь после через коленку ломала!..

Такая вот горькая судьбинушка!..

Которую резидент не просто рассказывает, а под которую обзаводится надежными документами — да не паспортом одним и трудовой книжкой, а всякими разными справками и выписками из ЖЭКов, письмами любимых и армейских дружков и альбомом семейных фотографий. Покойных родственников. Потому что почти всегда он избирает роль воспитывавшегося в детдоме круглого сироты или бездетного вдовца, и притом единственного сына погибших в автокатастрофе родителей. Это чтобы исключить вопросы о близких и просьбы съездить к ним в гости.

— Один я остался на свете одинешенек, как перст!..

А одному жить не сахар...

Отчего выведенный в резерв резидент обзаводится семьей. Что упрощает натурализацию, позволяя легче вжиться в роль и общество. Находит себе какую-нибудь простую русскую одинокую, с такой же, как у него, трудной судьбой, женщину, недолго ухаживает за ней, предлагает руку, сердце и зарплату и переезжает к ней со своим невеликим скарбом.

И тут же устраивается на работу по «специальности», которую сам себе выбрал и нарисовал в трудовой книжке — ну там токарь или пекарь. И, вливаясь в трудовой коллектив, работает ни шатко ни валко — в передовики не лезет, но и от других не отстает, держась крепким середнячком. Пьет, но знает меру, сквернословит, но не больше остальных, ворует, но по чуть-чуть, дебоширит, но в рамочках закона, помня, что крайности опасны тем, что привлекают к себе внимание.

И так, в середке, в толпе, в гуще народной, сереньким на сером фоне пропадает, растворяясь средь подобных себе, как капля воды в океане, как снежинка в сугробах, как травинка в лугах...

И живет в полное свое удовольствие, хлебая домашние борщи, нежась в супружеской постельке, обзаводясь телевизорами, шкафами, бытовой техникой, коврами и садовыми участками, где радостно окучивает тяпкой грядки с помидорчиками. И бросать ему эту тихую, мирную, обывательскую жизнь совершенно не хочется! Потому как в отличие от миллионов других не понимающих своего счастья граждан был он прежде всех этих простых удовольствий лишен.

И живет он так, задыхаясь от нежданно привалившего счастья, месяц или пять, а то и год, радуясь каждой минуте мирного бытия и одного лишь страшась, что не сегодня, так завтра в «почтовом ящике» обнаружится назначенная ему шифровка или в местной газетенке неизвестный злодей тиснет объявление, призывающее его обратно на службу. На чем праздник кончится, сменившись серыми боевыми буднями!

А коли кто вам скажет, что такой боец невидимого фронта, тяготясь мирной жизни, только и делает, что ждет сигнала боевой трубы, стуча о пол копытом и грызя от нетерпения удила, так вы ему не верьте... Разведчики — они тоже люди, тоже человеки, и им тоже малоинтересно на раскаленной сковородке голым седалищем сидеть, а лучше под теплым женским бочком посапывать.

Но... кто бы об их желаниях спрашивал!..

И теперь — не спросили! Как на войне.

Вставай, резидент, в строй вставай и... шагом марш!

Да с марша — в бой!..

 

 

 

Глава 10

 

Стеклянная дверь раскрылась.

Внутрь вошел господин.

Навстречу которому встала приятная во всех отношениях дама. Которая быстро и оценивающе взглянула на господина, прикидывая его платежеспособность.

Ботинки — триста пятьдесят — четыреста.

Брючки — двести пятьдесят.

Пиджачок — пятьсот.

Прическа — минимум сто.

Часы не «Ролекс», но все равно штуки три...

Итого... гость выглядит на пять тысяч. Баксов. Такого в Турцию отправлять — себя не уважать! Такого можно и на Канары с Гаваями развести.

— Устал... Десять лет работал без отпусков и выходных, — пожаловался посетитель. — Хочу отдохнуть.

— Никаких проблем, — понимающе улыбнулась туроператор.

— Есть, — вздохнул посетитель. — Есть проблемы... Нет загранпаспорта.

— Нет — будет, — успокоила его оператор. — Через два месяца... Что будет вам стоить сущий пустяк — двести у.е.

За то, чтобы анкету заполнить и в ОВИР снести.

— Два месяца много.

— Хорошо, месяц, но это будет стоить дороже. Втрое.

— Вы не поняли — я сильно устал, — повторил посетитель. — Десять лет без отпусков и выходных. Я хочу уехать не позже чем через неделю.

Сроки были названы такие, с какими ОВИРу не справиться.

— Можно попробовать. Но это потребует дополнительных расходов...

И туроператор написала цифру с нулями на бумажке.

— Без проблем, — кивнул турист, отбросив бумажку с нулями. — Я хорошо заработал. На лесе.

— Тогда потребуется ваш общегражданский паспорт и...

— У меня нет паспорта, — сказал посетитель.

— А что есть?

— Справка об освобождении. Я же говорю — я устал, десять лет без отпусков. Тыщи кубов леса вот этими самыми руками...

Ну так бы сразу и сказал.

И туроператор перешла на более привычный клиенту язык.

— «Бабки» есть?

— Есть...

— Значит, с «ксивой» проблем не будет! Какую фамилию писать?

— Любую.

— Виза будет греческая.

— Лады. Лишь бы не ханты-мансийская.

— Но лететь придется нашим чартером через Афины. С оплатой полного пансиона в пятизвездочной гостинице.

— Чего так?

— Самолет наш, туристов битком, паспортный контроль ослаблен. Если добираться самому, могут быть неприятности. Согласны?

— Валяй. А «ксива» верная?

— Пока никто не жаловался.

— Лады...

Через день клиент получил новенький, со всеми печатями и греческой визой загранпаспорт.

— Вылет послезавтра в восемь утра. Мы рады, что вы выбрали именно нашу фирму...

«Турист» кивнул, спрятал паспорт и пошел собирать чемоданы. Которых у него не было. Но по идее должны были быть, он ведь на отдых едет...

Он зашел в первый попавшийся на пути магазин, где купил новый чемодан и какие-то трусы, рубахи, халаты, ботинки и ласты. Которыми набил чемодан. Теперь он мог легко сойти за отдыхающего.

Ну вот и все — завтра в путь...

Конторским редко везет попадать за границу, потому как назначены они служить во внутренней разведке, шпионя все больше за своими соотечественниками, а тут вдруг такое счастье подвалило!

Или, напротив, несчастье...

Потому как здесь, на Родине, все ясно и понятно, а что ждет там, за пограничным столбом, поди узнай.

Вернее, поезжай и узнай. Потому что мода переходить границы пешим порядком давно минула. Не те нынче времена, чтобы по контрольно-следовой полосе на брюхе ползать, рискуя на сидящего в секрете Карацупу и его Полкана нарваться. Ныне все замки с границ посбиты и поспилены и через неприступные некогда рубежи проложены благоустроенные трех-, пятизвездочные контрабандные тропы, берущие свое начало в офисах турфирм.

Послезавтра в восемь толпа возбужденно галдящих отдыхающих вывалилась из автобуса. Все были одеты в легкую, предполагающую теплую, солнечную погоду одежду, все тащили чемоданы.

И среди всех был такой же, облаченный в светлые брюки и пеструю рубаху, с чемоданом на колесиках, весело кричащий резидент. Все летели в Грецию. Он — в Германию. Хотя через Грецию.

Все летели загорать, купаться и флиртовать.

Он — работать.

— Отель, конечно, будет на две звезды хуже заявленного, море на сорок километров дальше, а завтрак состоять из одной булочки и полнаперстка кофе, — пугал всех желающих какой-то опытный, потому что со стажем, турист.

Но его здравомыслящий голос никому испортить настроение не мог. Да и сам он, как умел, убеждал себя в лучшем.

— Но зато точно будет солнце и Акрополь. Уж их-то они никуда не денут!

А что еще нужно русскому туристу для счастья — а питаться, в конце концов, можно лапшой из пакетиков.

И резидент подобно всем, как дите малое, радовался тому, что скоро увидит Акрополь, Парфенон и прочие древнегреческие достопримечательности. Хоть ничего этого увидеть ему было не суждено.

Пограничный контроль прошли быстро.

В таком базаре, когда толпа отдыхающих рвется в самолет, предвкушая скорый отдых, черта лысого можно по паспорту ангела провести.

Сели...

Полетели...

Снова сели. Но уже в Афинах.

Ах какая красота!

Хотя кому как...

Толпа русских туристов, гудя и озираясь по сторонам, повалила к автобусам, по дороге потеряв одного из своих товарищей. Чего никто не заметил.

И хорошо, что не заметил.

Один из купивших двухнедельный тур отдыхающих бочком, бочком отошел от своей группы и затерялся в залах аэровокзала. Свой чемодан он бросил в автоматической камере хранения. Навсегда.

После чего сел недалеко от стойки регистрации, внимательно наблюдая за пассажирами. Более всего он обращал внимание на рейсы, объявляемые в Европу.

Его интересовали пассажиры.

Вернее, даже не они сами, а их манера одеваться, говорить, двигаться, жестикулировать, молчать...

Так, понятно.

И с одеждой тоже...

Эти в отличие от наших одеваются с небрежным изяществом — какая-нибудь мятая, но обязательно из натурального льна или хлопка рубашечка, какие-нибудь в обтяжечку джинсы, легкие ботинки и более никаких (в виде золотых цепей и дорогих пиджаков) изысков. Разве только часики тысяч за пятнадцать долларов или сумочка из натуральной крокодиловой кожи.

Такое вот прет-а-порте.

Будем иметь в виду.

Отставший от группы русский турист отправился в ближайший магазин, где, тыкая пальцем, приобрел рубашечку, джинсики и ботинки... Такие, какие видел на улетающих в Европу туристах. Простенькая на вид одежда стоила немало, так как была сшита из натуральных тканей известными производителями. И тоже натуральными, а не китайскими и не польскими, как на российских рынках и в дорогих бутиках тоже.

Переодевшись в кабинке, он взглянул на себя. Критично.

Вроде все так — джинсики, рубашечка в обтяжечку... Все как на них, но только, один черт, невооруженным глазом видно, что никакой в зеркале не иностранец, а свой в доску, от которого за версту несет валенками, русак.

Нет, чтобы не походить на себя, облачиться в чужую одежду маловато будет. Нужно еще уметь ее носить. Вернее, ощущать себя в ней не собой.

Это он еще в первой учебке проходил, где курсантам, чтобы везде сойти за своих, приходилось примерять смокинги, рабочие бушлаты, узбекские халаты, малахаи, милицейскую форму и даже женские колготки...

И так все и было — стояли пацаны перед зеркалами и, матерясь и краснея, тянули на себя безразмерные колготки, а инструктор, кроя их по матери, руководил процессом.

— Кто ж их так одевает — это ж не кирзачи и не болотные сапоги! Чего вы их тянете, будто за уши?! А ну — отставить! Скидай амуницию!

И видя, как курсанты сдирают с себя колготки, еще более