det_history
Андрей
Ильин
Государевы люди
Государь Петр Алексеевич повелел создать «рентерию» — хранилище императорских сокровищ. А во главе ее поставил голландского ювелира Густава Фирлефанца, которого весьма уважал. Только недаром напророчили Густаву, что не будет ему и потомкам его от этого прока. Так и случилось! Дорогую цену Густав заплатил...
А в смутном 1917 году, между Февралем и Октябрем, мечется Мишель Фирфанцев, офицер бывшего Департамента полиции, надеясь отыскать утерянные государевы драгоценности. Но мало что получается — то его чуть не убьют, то в тюрьму посадят, то к стенке поставят...
И в наши дни та же история. Попал в переделку Мишель-Герхард-фон-Штольц, он же Мишка Шутов, в серьезную переделку. Искал колье из «рентерии», выполняя государственное поручение, а на него неожиданно наехали. Да так круто, хоть вешайся. Впрочем, выход есть — надо побеждать! Как и прежде, это дело серьезное, дело, которое длится триста лет...
2004
ru
ru
Денис
FB Tools
2005-04-09
http://mysuli.aldebaran.ru
OCR Денис
E34E5203-1FD7-4144-BAFA-0CE7DEAAAE12
1.0
v 1.0 — создание fb2 OCR Денис
Андрей Ильин. Государевы люди
ЭКСМО
Москва
2004
5-699-07550-X, 5-699-092I8-8
Андрей Ильин
Государевы люди
Глава 1
Все было очень скромненько, но со вкусом. Никаких там позолоченных и никилерованных излишеств, призванных подчеркнуть роскошь обстановки, никаких мраморных фонтанов, расшитых серебром портьер и полуторатонных хрустальных люстр. И мебель была не новая, была старенькая, шестнадцатого-семнадцатого веков, с родной обивкой, которую вытирали своими королевскими ягодицами еще пронумерованные римскими цифрами Людовики.
— Господа...
Пауза... Но не просто пауза, обозначающая запятую после дежурного обращения вроде недавнего советского «эй, товарищ», а хорошо выдержанная пауза отлично вышколенного слуги, подчеркивающего, что он знает, с кем имеет дело. С господами. С настоящими... Такими же, как кресла, на которых они сидели.
— Господа... ставки сделаны...
И подавшись вперед и слегка прогнувшись, но как-то так, что спина при этом осталась совершенно прямой, крупье крутнул барабан. В общей сложности на кону было что-то около полумиллиона, потому что вечер только начинался и игра шла по маленькой.
Шарик закрутился, но на него никто не пялился, не сглатывал слюну, не шевелил губами, закатывая глаза под потолок, моля фортуну об удаче, не комкал в потных ручках несвежий платок, как это бывает в обычных казино. Игроки лениво переговаривались, шутили и даже не смотрели на игровой стол, откровенно скучая.
Для этих господ игра в рулетку была не более чем способом убить время, примерно таким, как для московских пенсионеров лото или забивание «козла» во дворе.
«Рыба»... То есть зеро.
Шарик замер.
Кто-то просадил десять или пятьдесят тысяч.
Кто-то выиграл пять или сто.
Что никого не огорчало. И уж тем более не радовало...
Крупье, словно дворник снег лопатой, сгреб со стола лопаточкой фишки, сооружая из них небольшие горки...
Это казино не имело вывески, и попасть туда с улицы было невозможно. Здесь играла избранная, та, что не любит, чтобы на нее глазели, как на горилл в зоопарке, разные сомнительные личности, публика. Здесь собирались по-семейному, чтобы отдохнуть от дневного безделья в узком кругу равных себе...
— Делайте ваши ставки...
Зал пересекла фигура с телефонной трубкой наперевес.
— Это вас-с...
Мобильники в этом зале не трезвонили, потому что их отключали. Тот, кто хотел связаться с игроком, звонил дежурному администратору, который, выждав подходящую паузу, подтаскивал вызываемому абоненту трубку. Подобный порядок был заведен век назад, когда телефония только-только вошла в обиход и когда мобильников еще в помине не было. Так было тогда, было теперь и будет еще сто лет.
— Благодарю вас...
Администратор отступил на несколько шагов и отвернулся, ожидая конца разговора, чтобы отнести трубку на место.
— Мишель-Герхард-фон-Штольц слушает.
Это была секретарша шефа Мила. Из Москвы.
— Миша, это вы? — на всякий случай переспросила она. По-английски.
— Йес... — подтвердил он. — Мишель-Герхард-фон-Штольц к вашим услугам.
— Шеф хочет вас видеть. Немедленно. Желательно сегодня вечером.
— Мне очень жаль, но это решительно невозможно, — возразил Мишель-Герхард-фон-Штольц. — Вечером у меня прием у английского посла.
Настоящие джентльмены назначают встречи сильно заранее и отменяют их только в крайнем случае и по сверхуважительной причине, например из-за своей скоропостижной кончины.
— Тогда утром. Часов до одиннадцати.
Утрами настоящие джентльмены никуда не ходят, так как спят. Примерно до трех часов дня. Поскольку ложатся утром. Но там, в Москве, этого могли просто не знать.
— Хорошо, я постараюсь что-нибудь для вас сделать.
Администратор с полупоклоном принял трубку и тихо и незаметно исчез.
— Кто это? Ваша очередная пассия? — не без легкого ехидства поинтересовалась соседка по столу, очень симпатичная потомственная, в не сосчитать каком колене, графиня.
— У меня не бывает очередных, — обаятельно улыбнувшись, ответил фон-Штольц, — у меня все — единственные.
В четыре утра он вышел на улицу. Над головой во мраке ночи тихо шелестели пальмы, лицо обдувал прохладный утренний бриз. По морю, как по воздуху, плыл, сияя гирляндами развешенных по борту огней, океанский лайнер, следующий курсом с Апеннин к Гибралтару.
Мишель не пошел к машине, поскольку в заведениях подобного рода никто за машинами не ходит. Их подгоняют...
Прямо перед носками его туфель бесшумно остановился кабриолет. По российским меркам неплохой и даже шикарный, потому что большой, серебристый и спортивный, купленный в прошлом году. Который давно пора было менять, потому что куплен он был в прошлом году и уже вышел из моды.
Водитель выскочил из салона и распахнул дверцу.
— Благодарю, — фон-Штольц сунул в раскрытую ладонь несколько бумажек, за которые Мила там, в России, трудится целый месяц. Плюхнулся на сиденье и даже не подумал захлопнуть дверцу, потому что ее должен был захлопнуть тот, кто пригнал машину...
Когда-то давно, на одной из подобных мелочей, Мишель чуть не прокололся и не погорел на двадцать лет каторжных работ...
Машина бесшумно катилась по приморскому шоссе.
Собранная гармошкой крыша не мешала вдыхать сочные ароматы южно-европейской ночи. Отличная дорога скрадывала скорость и, несмотря на то что стрелка спидометра зашкаливала за двести километров, казалось, что никто никуда не едет. Почему-то считается, что любители быстрой езды должны покупать спортивные машины и гонять по трассам «Формулы-1», щекоча себе нервы. Ничего подобного! Тому, кто желает по-настоящему ощутить скорость, следует купить «жигуль», лучше всего «шестерку», и гонять на нем по российским дорогам. Только тогда он сможет по-настоящему ощутить, что такое скорость и риск, причем уже на ста километрах в час, когда в машине начнет дребезжать все, что только может, руль на поворотах будет рваться из рук, а бросающиеся под колеса ямы и колдобины вытрясать из капота мотор, а из тела душу.
В свете фар мелькали белые заборы, живые изгороди и черепичные крыши вилл и те самые из приключенческих романов названия, которые здесь были всего лишь дорожными указателями.
Жизнь была прекрасна и удивительна...
Если бы не шеф...
Глава 2
Моторы «Боинга» мерно гудели. Салон был полупустой, хотя там, за переборкой, наверняка был набит пассажирами, как бочка сельдями. Потому что там располагался эконом-класс. Но это — там, не здесь...
До аэропорта назначения было еще полтора часа лета. И пассажир нажал кнопку вызова стюардессы.
Она появилась сразу же, как добрая и очень миловидная волшебница. Как ангел, порхающий на высоте десять тысяч метров.
— Мне бы мартини... — высказал он первое пожелание.
Которое тут же исполнилось.
— И еще наушники.
— Что желаете послушать? — поинтересовалась бортовой ангел.
— Классику. Лучше что-нибудь из Шопена, под него очень хорошо спится.
Уши погрузились в наушники, как в мягкие пуховые подушки, глуша все окружающие звуки. Зазвучала тихая музыка.
Два желания были исполнены. Но в сказках их обычно бывает три.
— И еще плед, пожалуйста.
Стюардесса принесла плед, нежно укутав им пассажира.
Пассажир был очень даже ничего себе, и ей было приятно подтыкать его с боков одеялом, словно он был маленьким, хотя и под два метра, мальчиком.
Стюардесса слегка поелозила по телу пассажира пальцами, заправляя концы пледа.
— Можно еще просьбу? — спросил пассажир.
— Да, конечно, — быстро кивнула стюардесса. — Что вы хотите?
— Если мы будем падать, пожалуйста, не забудьте разбудить меня, — попросил пассажир, — и сядьте рядом.
— Зачем? — удивилась бортпроводница.
— Затем, что в компании с вами смерть будет не так отвратительна, — проникновенно сказал он. — Будет почти приятна.
И красиво откинув голову, прикрыл глаза.
И сразу же захрапел.
А еще через полчаса случилось непоправимое. Пассажира затошнило. В его глотке зашевелилось, заворочалось что-то большое и теплое и, распирая стенки пищевода, полезло вверх. Словно кому-то стало ужасно тесно и скучно в темноте желудка и он надумал выбраться из заточения, чтобы взглянуть на божий свет.
Пассажир захыкал, выпучил глаза и застучал по кнопке вызова стюардессы, на этот раз требуя не мартини, а тот самый пакет.
Черт возьми! Опять эта болтанка... Опять — морская болезнь, хотя никакого моря на высоте десять тысяч метров в помине нет!
Прибежавшая на зов стюардесса протянула спасительный пакет.
И завтрак ценою в полета долларов, а за ним вдогонку мартини благополучно отправились в одноразовый пакет с торжествующе-трубным рыком.
«Да нет, не такой уж и симпатичный», — подумала стюардесса, принимая тяжелый, теплый, раздувшийся пакет и отмечая незамеченные ею ранее недостатки — слишком длинный нос и оттопыренные уши...
Так себе пассажир. Самый обычный...
Через полтора часа храпящего пассажира разбудили:
— Москва, месье...
Глава 3
В Москве шел мелкий, противный дождь. В ущелья улиц текла с небес морось, фасады набухли сыростью и потемнели. И даже окна светились как-то тускло и уныло.
Ранняя весна в Москве не лучшая пора, которую зажиточные москвичи предпочитают пересидеть где-нибудь на Капри, нежась в лучах средиземноморского солнца и гуляя по набережной.
Э-эх!..
Тащиться пешком со Сретенки на Ордынку было не близко, и Мишель решил не топтать попусту ноги, решил поймать «лихача». Он остановился на тротуаре в свете фонаря, поглубже втянув голову в воротник дождевика, и стал ждать.
Очень скоро в ближайшем переулке загрохотало зажатое домами, многократно отраженное от фасадов домов эхо, выплеснулось на бульвар, куда на бешеной скорости выкатился «лихач». Мишель махнул рукой. Но тот пронесся, не обратив на него никакого внимания, вильнув задними колесами, зацепив лужу и обдав его фонтаном холодных брызг.
Бр-р... мерзость!.. Управы на них нет!
Увидеть бы его номер, найти и потолковать по душам! Но при такой погоде разве что-нибудь углядишь!
Следующий «лихач» тоже не остановился, тоже промчался мимо, распугивая грохотом ночную тишину.
Пришлось идти пешком.
Еще пару раз его обгоняли какие-то большие черные машины, но он даже не поворачивался в их сторону, предусмотрительно прижимаясь к стенам домов. Все равно никто не остановится. Понять их можно — Москва нынче небезопасна. Особенно ночная. Возьмешься подвезти из ресторации домой какого-нибудь приличного с виду господина, а он тебя, вместо денег, по темечку чем-нибудь тяжелым шандарахнет, карманы вывернет и растворится в переплетении темных московских переулков. Кто его искать станет, кому это надо?
Или строго наоборот — ты сядешь, и тебя шандарахнут, вывернув карманы и сбросив где-нибудь в темном месте в Яузу или затолкав в канализационный колодец. Известно: нынче жизнь человеческая меньше полушки стоит. Так что лучше уж пешочком...
Переправляясь через Москву-реку по Каменному мосту, Мишель мельком взглянул на белую громадину храма Христа Спасителя и быстро, махом перекрестился. Он не был набожным, но по нынешним временам, да при его-то работе имело смысл лишний раз напомнить о себе Господу Богу. Как знать... может, завтра или еще раньше, может, через четверть часа, уже на следующем повороте, придется из той вон, пропахшей мочой подворотни отправиться прямиком на небеса, где его набожность, глядишь, зачтется.
На Ордынке было пустынно.
Но скоро, как только небо посереет, из дворов повыползут дворники — сплошь татары и прочие заполонившие Первопрестольную азиаты, которые станут мести мостовые, шурша метлами, топоча и перекликаясь друг с другом.
Сзади снова оглушительно загрохотало.
Еще два «лихача», свалившись с Каменного моста и разогнавшись под горку, с гиканьем и свистом промчались мимо, расплескивая лужи и обдавая тротуары и редких прохожих фонтанами брызг. Колеса отчаянно гремели, отскакивая от камней мостовой, железные подковы рысаков высекали искры, с морд мыльными хлопьями слетала белая пена, из ноздрей валил пар.
«Лихачи», они и есть «лихачи». Встанешь такому поперек дороги — сомнет, бросит на мостовую, затопчет и даже не остановится!
На Ордынке Мишель отыскал дом номер семнадцать. Долго, согнувшись в три погибели, стучался в окно дворницкой. Наконец за занавеской вспыхнул огонь керосиновой лампы.
— Чего стучишь-то? Чего надо-ть?
Дворник был широкомордый, с узкими, в которых ничего не разобрать, потому что ничего не увидеть, глазками.
— Открывай давай! — приказал Мишель.
— А ты кто будешь, чтобы тебе открывать-то? — огрызнулся дворник. — Много вас тут ночами шляется.
— Открывай, я сказал! — прикрикнул Мишель, выуживая из кармана и притискивая к мутному стеклу жетон, которым в последнее время предпочитал пользоваться как можно реже, чтобы не нарваться на грубость. В России и всегда-то чинов полиции не жаловали, а нынче разве только в глаза не плевали. Революция-с...
Но этот дворник, мгновение посомневавшись, запор все же отомкнул. Московские дворники были воспитаны в почтении к властям, потому что не одни только мостовые мели. Они еще и за жильцами приглядывали, являясь главной опорой сыскных отделений, зная все обо всех и сообщая о том, что видели, слышали и догадывались, агентам охранки. А когда требовалось, замки дверные в квартирах, где их накануне пирогами да шанежками потчевали, выворачивали и в качестве понятых при арестах и обысках неблагонадежных квартирантов выступали, а то и ножку убегающим революционерам подставляли. А как иначе — кто бы их за здорово живешь в Москве держал и комнаты в подвалах давал? Охотников в Москве и Питере пожить, на веселую да сытую городскую жизнь поглазеть немало сыщется: метлой махать — это тебе не землю плугом пахать, чай, не надорвешься...
Где-то там, за воротами, долго гремел засов, прежде чем калитка открылась. Да не во всю ширь, а щелочкой. Дворник-татарин высунул всклокоченную спросонья голову, выглянул на улицу, огляделся по сторонам.
Никого. Улица пустынна, только возле ворот торчит, переступая с ноги на ногу, господин в калошах и темном дождевике.
— Ну давай открывай, что ли! — сказал Мишель.
Дворник сунулся обратно, приоткрывая калитку шире.
— Ты давно служишь? — спросил, без спроса шагнув в дворницкую, Мишель.
— Да уж давненько, — туманно ответил татарин.
— Жильцов всех знаешь?
— Какие знать...
— А тех, что из семнадцатой квартиры?
— Как не знать, — вновь повторил он. — Каждый день вижу...
Зрачки дворника метались в узких прорезях глазниц, как потревоженные мыши в подполе. Юлил дворник. Раньше бы все и с порога с превеликим удовольствием выложил. А теперь опасается, надеется в сторонке остаться.
— Ты мне тут не верти! — припугнул его, погрозив пальцем, Мишель, нажимая на интонации. — Я тебя живо обратно в твою Бугульму спроважу.
Дворник сделал вид, что испугался. Хотя — не испугался. Чего ему пугаться — может, и лучше в Бугульму-то! Порядку в Москве не стало, вон и жалованья уже, почитай, месяц не платили. Раньше подзагулявшие жильцы, которым он ночью ворота отворял, кто пятак, кто гривенник за труды совал, а нынче и спасибо иной раз сказать забывали.
Не Бугульмы он испугался и не полицейского жетона — грозного вида господина в дождевике. А ну как возьмет тот, осерчает, да и пальнет в него из револьвер-та. За дворника с него сильно не спросят, дворник — он не человек...
— Ну, чего молчишь-то? — вновь прикрикнул Мишель.
— А про что говорить надо? — поинтересовался дворник.
— Про жильцов из семнадцатой квартиры.
— А что жильцы — жильцы как жильцы, третий год квартируют.
— Сейчас они где?
— Известно где — дома спят.
— Все?
— С вечера все были.
— Собирайся, со мной пойдешь!
— Куда это?
— Туда — в семнадцатую квартиру.
— Не-а, — упрямо мотнул головой дворник. — Ослобони, барин. Мое дело двор мести, лед колоть, а это уволь. Не пойду я.
— Пойдешь! — уверенно заявил Мишель, доставая из кармана и треща барабаном здоровенного револьвера.
— Ну раз надо-ть — пойду, — согласился дворник, опасливо косясь на оружие и снимая с гвоздя какое-то тряпье. — А бумага у тебя имеется?
— Какая бумага? — сделал вид, что не понял, о чем идет речь, Мишель.
— Известно какая — с вензелями.
Дворник был не дурак, хотя и пытался им казаться. Он не раз и не два участвовал в процедурах ареста в качестве понятого и закон разумел.
— Ты про санкцию, что ли?
— Ну...
— Есть, все есть! — заверил дворника Мишель, похлопав себя по пустому карману.
Хотя никаких бумаг у него при себе, конечно, не было. Нынче, когда в стране все так стремительно перевернулось, когда пьяные толпы громят полицейские участки и убивают городовых, не то что санкцию, а самую плевую бумажку выхлопотать — ноги до самых колен изотрешь, и все одно — без толку. Потому как все понимают, что то, что написано пером, никаким топором из листа не вырубишь. Сегодня ты по недогляду или недомыслию чего-нибудь подмахнешь, а завтра тебя за это в кандалы и в Сибирь пешим ходом!
Была бы санкция или было бы другое, то, прежнее время, разве бы он стал перед дворником распинаться! А так — приходится. Дворник ему нужен был, лишь чтобы жильцы отворили дверь, потому что, коли того не будет, ни в жизнь не откроют. Не высаживать же ее одному. Да и не высадить.
— Ладно, пошли, некогда мне...
Они пересекли пустой и темный двор и вошли в подъезд. Мишель, не столько из опаски, сколько по привычке, шел сзади. Дворник, стуча по плиткам пола подковками сапог, пыхтя и отдуваясь, поднимался по ступеням, то и дело оглядываясь.
— Давай, ступай уже, — поторапливал его сыщик.
Возле семнадцатой квартиры остановились. Дверь была высокая, крепкая, с двумя французскими замками.
Такую легко не вынести, даже если ковырять ломом. В последнее время в Империи резко возрос спрос на запоры и плотников, которые брались укрепить двери. По домам ходили артельные люди, предлагавшие свои услуги, в скобяных лавках бойко торговали коваными засовами и хитрыми иностранными защелками. В стране еще ничего не происходило, но все уже к чему-то готовились.
С полминуты стояли молча.
— Ну чего встал — давай стучи! — шепотом приказал Мишель.
И сунув руку в карман плаща, стиснул пальцами холодную рукоять револьвера.
Дворник тяжело вздохнул, пробормотал что-то по-татарски и бухнул в дверь носком сапога.
Тишина...
— Еще стучи!
Дворник пнул дверь еще раз. Удары гулко, как в пустой железной бочке, отозвались в подъезде.
За дверью завозились.
— Кто там? Кому делать нечего? — спросил заспанный женский голос.
Мишель посмотрел на дворника и для острастки показал ему кулак.
— Это я — Махмудка! — крикнул дворник.
— Чего тебе надо?
Дворник растерянно посмотрел на сыщика. В придумках он был не силен.
— Скажи, что в доме пожар, — прошептал Мишель.
Тот понятливо кивнул.
— Так это — беда у нас... Горим мы, — громко сказал Махмудка. — Открывать дверь надобно, покуда не поздно еще.
Дворнику поверили, поскольку знали, что ни на какие выдумки он не способен.
Громыхнул засов, брякнула цепочка, и дверь приоткрылась.
Мишель, отодвинув дворника, шустро прошмыгнул внутрь.
В лицо дохнуло теплом и запахом съестного.
— Вы кто? — удивленно спросили его из полумрака коридора.
— Брандмейстер, — ляпнул он первое, что взбрело в голову.
И сделал два быстрых шага в комнату. Навстречу ему, на ходу кутаясь в плед, вышел какой-то человек в белом исподнем.
— Полиция! — отчаянно крикнул Мишель. — Всем оставаться на своих местах! И запалите свет.
Полуодетая служанка, испуганно ойкнув, включила свет. В люстрах разом вспыхнули лампочки.
— По какому праву, черт вас возьми?! — грозно спросил мужчина в исподнем.
Выглядел он, несмотря на уверенный голос и гневное лицо, довольно комично, потому что на его щиколотках смешно болтались, метя пол, завязки кальсон.
— Я буду жаловаться! Я поставщик двора Его Императорского Величества!..
Ну да, теперь все чуть что — ссылаются на двор, связи в военном министерстве и родственников-генералов. Но на этот раз мужчина в кальсонах не солгал — он действительно был поставщиком двора.
— Соблаговолите одеться, — сказал Мишель, брезгливо оглядывая несвежие кальсоны хозяина дома. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.
Мужчина вспомнил, что он встречает гостя, пусть и незваного, в неглиже, и стушевался.
Но не надолго.
Он накинул поданный служанкой халат, запахнул полы, затянул пояс с кистями и почувствовал себя в броне привычной одежды куда уверенней.
— С кем имею честь? — задал он не самый уместный в подобной обстановке вопрос.
— Титулярный советник, старший следователь сыскного отделения Фирфанцев... — перечислил Мишель все свои регалии.
Хозяин дома напрягся, лихорадочно соображая, на чем он погорел, раз к нему в три часа ночи заявился следователь сыскного отделения.
Как видно, было на чем.
— Ну хорошо... Пройдемте в мой кабинет. Дарья Семеновна, голубушка, будьте так любезны, поставьте нам, пожалуйста, чайку.
Служанка опрометью бросилась на кухню.
Хозяин привычным жестом пригласил гостя пройти в дверь.
— Прошу вас...
Но гость был непростой, был ночной, и первым идти не хотел ни в какую, пропуская хозяина вперед.
— Только после вас, — твердо заявил он.
Хозяин пожал плечами и пошел к двери, ведущей в комнаты.
Мишель за ним.
Все складывалось как нельзя лучше — он благополучно добрался до нужного ему адреса по неспокойным московским улицам, «уломал» дворника помочь ему и, избежав взлома, проник в квартиру. Теперь оставался сущий пустяк...
Дверь, завешенная с боков двумя тяжелыми портьерами, со скрипом отворилась. А дальше... дальше произошло то, что никто не ожидал, хотя кое-кто должен был!
Зайдя в неосвещенный кабинет, поставщик двора Его Величества резко развернулся и вдруг, подавшись вперед, схватил Мишеля из темноты за кисти рук, рванув их книзу.
— Как вы смеете! — возмутился Мишель, пытаясь высвободиться. Но поставщик держал его очень цепко.
Хотя все равно вряд ли удержал бы. Кабы был один...
Мишель собирался уж провести прием почитаемой им японской борьбы джиу-джитсу, вошедшей в моду после русско-японской войны девятьсот четвертого года, уроки которой брал у пленного японского офицера, осевшего в Москве, и уже даже перенес центр тяжести на левую ногу... Но тут поставщик отчаянно и визгливо крикнул:
— Вяжи его, Махмудка! Я тебе за него «катеньку» дам. Не полицейский это — злодей!
«Катеньки» за такого хлыща было много, и дворник долго не раздумывал. Расставив крюками руки, он побежал на Мишеля, громко топая по половицам подкованными сапогами. Мишель, забыв про все преподанные ему японцем приемы, что было сил, пытаясь высвободиться, рванул на себя руки и вырвал даже, но выставить не успел — подоспевший Махмудка сграбастал его в охапку, лишая возможности сопротивляться, притянул к себе, дохнув в лицо чесноком, и стал, ломая, валить на пол. Татарин был на удивление крепок и жилист.
— Не балуй, барин! — грозно предупредил он, когда Мишель попытался его пнуть.
Но Мишель все же изловчился и ткнул его пяткой в колено. Татарин взвыл и ослабил хватку. Воспользовавшись мгновением, Мишель крутнулся, разворачиваясь к нему, чтобы захватить и, роняя, перебросить через себя, но тут что-то невозможно тяжелое и горячее обрушилось на его голову, вдребезги разбивая затылок.
Наверное, это был золотой портсигар поставщика двора Его Величества.
А может быть, «голубушка» Дарья Семеновна с чугунной сковородой...
Мишель мгновенно утратил сознание и точно упал бы, кабы его, крепко прижав к себе, не держал дворник Махмудка, честно зарабатывавший свои сто рублей.
Последнее, что успел сделать Мишель, это подумать: «Все!.. Конец!.. Прикончили убивцы!..»
Глава 4
В Москве было как всегда холодно, мокро и противно. Похожая на туман водяная взвесь липла к лицу, оседая на волосах мелким бисером. Там, откуда прилетел «Боинг», было куда как лучше — там светило по-весеннему не жаркое еще солнце, дул теплый бриз, пахло морем, а по набережным гуляли дамы в легких вечерних платьях.
Мужчина в странноватом в почти еще зимней Москве светлом костюме и белых штиблетах выглянул из люка самолета, зябко поведя плечами и недовольно морщась. Выходить из теплого и светлого салона в хмарь и морось не хотелось. Хотелось тут же улететь назад.
— Было очень приятно провести с вами время, — сказал он на прощанье стюардессе. — Жаль, что мы так быстро прилетели.
Но девушка в форме на его комплимент должным образом не отреагировала, наверное, потому, что помнила теплую тяжесть одноразового пакета.
— Счастливого пути, — довольно сухо ответила она.
Его никто не встречал, потому что он не сообщил, когда прилетает, так что добираться до места ему предстояло самостоятельно.
Мишель-Герхард-фон-Штольц прошел на стоянку такси, где никаких такси не было, а были одни только «частники».
— В центр едем, быстро, недорого! — зазывали они пассажиров на трех изучавшихся в СССР в школах иностранных языках.
Мишель лишь на мгновение остановился, чтобы оглядеться, как его обступили со всех сторон, наметанным глазом угадав в нем выгодного клиента. Водители призывно заглядывали в глаза и бренчали ключами. Он выбрал того, кто показался ему приличней и который потянул его за рукав к машине.
— Пардон... гуд... о'кей, — бормотал он на ходу. — Куда месье, сэру, герру, камраду надо?..
— Арбат, — сказал Герхард-фон-Штольц понятное на всех языках слово.
— Тухандред-цвайхундерд долларс, — назвал, глазом не моргнув, цену таксист.
Штольц не торгуясь сел в машину, которая тут же, отсекая все сомнения и конкурентов, рванула с места.
— Москва, дружба, водка, матрешка, икра, — широко улыбаясь, сказал таксист.
Пассажир молчал.
— Банк, хотель, фрау-леди-мадам? — продолжил таксист.
Но пассажир на все это снова сказал «но-найн-нет».
Ну и черт с ним, пусть ему же хуже, пусть свою Третьяковку смотрит!
Возле станции метро «Смоленская» пассажир попросил остановиться, похлопав таксиста по плечу.
Тот осадил на полном ходу, услужливо распахнув дверцу.
Пассажир вытащил деньги. Рубли!
— Ты чё? — возмутился оскорбленный в лучших своих чувствах таксист. — Мани-доллары-фунты-тугрики... Давай, падла, «бабки» гони! Тухандред-цвай-хундред долларс... Гуд?
— А портмоне у тебя не слипнется? — на прекрасном, потому что родном, русском поинтересовался пассажир. И добавил кое-что еще на почитаемом в среде таксистов диалекте.
— Ты чё, в натуре, наш? — поразился таксист.
— Я — не ваш, я — сам по себе! — ответил пассажир.
Таксист, в борьбе за тарифы, хотел было взяться за монтировку, но место было людное, а «иностранец» — под два метра роста и сразу видно, что не робкого десятка.
— Ну мы еще встретимся! — пообещал таксист.
— Непременно, — согласился пассажир, все еще пребывающий в прежнем своем образе. — На обратном пути, когда мне нужно будет ехать в аэропорт. Ваш сервис и цены приятно удивили меня. Гуд-бай-ауффидер-зейн-чао. Короче — адью камерад.
Приехав на Арбат, по Арбату «иностранец» отчего-то гулять не стал, а зашел в первый же магазин, где принялся придирчиво выбирать себе одежду. У господина был отменный вкус, хотя и немного странный. Он снимал с вешалки отечественные пиджаки покроя семьдесят пятого года, мышиной расцветки, с похожими на блюдца пуговицами и шел в примерочную, где скидывал свой белый, от Версаче, костюм.
Нет, плохо, не то — слишком ладно сидит, пожалуй, нужно взять на размер больше. И он брал пиджак на два размера больше, который болтался на нем, как на вешалке.
Вот этот будет в самый раз.
Он снял выбранный костюм и долго мял его, комкал и втирал в обшлага и воротник собранную на полу пыль, чтобы тот перестал быть как новенький.
Теперь — хорошо! Теперь он стал более похож на усредненного россиянина. Еще обувку прикупить...
В обувном отделе он выбрал и приобрел штиблеты «прощай молодость» и вышел из магазина совсем другим человеком. А та, иная, прошлая его жизнь легкое уместилась в один полиэтиленовый пакет.
Средних лет, потрепанный жизнью мужчина брел в толпе москвичей и гостей столицы, ничем не выделяясь среди них. Как не выделялся на Елисейских Полях в Париже или на приемах в Букенгемском дворце.
Мужчина спустился в метро и, повиснув на поручне и уткнувшись носом в купленный в переходе «МК», поехал в один из окраинных спальных районов, где раньше жили все, а теперь сплошь выселяемый из центра пролетариат.
Там он долго ждал автобус, работая локтями вбивался в переполненный салон и в полуподвешенном состоянии ехал несколько остановок, аж за Кольцевую автодорогу. Вывалился на нужной остановке и, обходя разлившиеся по тротуару лужи, пошел прямо, потом направо и сто метров через полутемные дворы, мимо баков с бытовыми отходами...
Отыскав нужный ему дом, он набрал на домофоне известный ему код, поднялся на пятый этаж, прошел в железную дверь, ведущую в «карман» из трех квартир, одну из которых открыл своими ключами, хотя эта квартира была не его и вообще была ничьей.
Эта квартира была конспиративной, предназначенной для встреч с секретными сотрудниками. Таких, оформленных на подставных лиц, с липовой пропиской, несуществующих на свете жильцов квартир в Москве пруд пруди.
Мишель-Герхард-фон-Штольц прошел на кухню и поставил на плиту чайник. Типичный по виду работяга, приехал в стандартную квартиру, в типовой многоэтажке, расположенной в похожем на другие, как две капли воды, спальном районе. Впрочем, он мог приехать не в эту квартиру, а в другую квартиру, в другом спальном районе, где открыл бы дверь тем же самым ключом и оказался в той же самой, как снятой под копирку, обстановке. И даже чайник был бы точно таким же!
Мишель-Герхард-фон-Штольц нарезал колбаски, найденной в холодильнике, и налил себе стакан горячего чаю. Три часа назад он был не здесь, был на средиземноморском побережье, в пятизвездочном отеле, в номере люкс, который в месяц обходился больше, чем стоит эта однокомнатная, со всеми потрохами, «хрущоба». Но и там и здесь он чувствовал себя вполне органично.
В ноль часов тридцать минут в дверь позвонили.
Очень настойчиво...
Глава 5
Густав Фирлефанц прибыл в Россию из Голландии.
У себя в Амстердаме он был ювелиром, держал лавку и продавал золотые и серебряные украшения собственноручного изготовления.
В Россию его сманил не кто-нибудь, а русский посол, для жены которого он сделал ожерелье. Посол сильно хвалил его искусство, уверяя, что в России ничего подобного создавать не умеют и вообще ничего, кроме лаптей и оглоблей, делать не способны, суля золотые горы тому, кто отважится, покинув уютную Европу, отправиться в опасное путешествие в далекую и дикую Россию.
Но прагматичного Густава слова убедить не могли, убедил неслыханно щедрый гонорар, который заплатил посол за понравившееся ему украшение. Наверное, у русских все сундуки под самую крышку набиты золотом, раз они так щедро сорят им в бедной Европе.
И Густав Фирлефанц задумался.
Здесь, в Голландии, он жил довольно неплохо, но вряд ли мог разбогатеть, потому что только на его улице были три ювелирные мастерские, а голландцы мотовством не отличались, предпочитая вместо украшений покупать себе каменные дома и новую мебель.
Так он ничего и не решил.
Но потом в Голландию приехал новый русский царь, для которого посол заказал золотую табакерку с вензелями и драгоценными каменьями. Заказал у Густава, даже о цене не спросив. Только предупредил:
— Золота-то не жалей и камешков гуще сыпь!
Потому что предполагал, что понравившийся царю подарок окупится ему сторицей. Не хотелось послу возвращаться в лапотную, утонувшую по самые церковные маковки в грязи Москву из благополучной и чистенькой Европы, где за ним и отпущенными на содержание посольства средствами никакого пригляда нет. Кто же от своего счастья добровольно откажется-то!
Русский царь, которого звали Гер Питер, прибыл в Голландию под видом простого плотника, сопровождаемого бесчисленной свитой, толмачами и охраной. Так что обмануть никого он не мог.
Голландцы приходили поглазеть на молодого и здоровенного русского царя, как на привезенного на ярмарку дикого зверя, каким Гер Питер с точки зрения просвещенной Европы и был. Двухметровый, рыкающий на своих подданных, он метался по маленькой Голландии, как по клетке, терзая бедных голландцев многочисленными вопросами.
Про устройство кильблоков.
Усадку высыхающей пеньки.
Названия хирургических инструментов, которыми рвут зубы.
Про покрой вошедших в моду сюртуков.
Заспиртованных уродцев, что он видел в анатомическом театре.
Про все на свете...
Голландцы за щедрые чаевые с удовольствием просвещали необразованного русского монарха, который вел себя, несмотря на монарший сан, как великовозрастное дитя.
Однажды Гер Питер заявился в мастерскую Густава, чтобы самому увидеть, кто сделал подаренную ему табакерку. Он долго перебирал приготовленные к продаже и только еще начатые украшения, все более и более распаляясь. А потом, ткнув в ювелира указательным пальцем с обгрызенными ногтями, заявил:
— Пусть он меня тоже научит!
— Гер Питер хочет попробовать что-нибудь сделать, — перевел посол просьбу. И наклонившись к уху Густава горячо зашептал: — Не губи, дай инструмент, пусть поиграется!..
Ювелиры не любят давать другим свой инструмент, потому что он заточен под руку и притерт к их пальцам, являясь почти их продолжением. Но посол умоляюще круглил глаза и сулил любые деньги. Густав встал из-за стола.
Русский царь сел на его место и, согнувшись в три погибели, взял инструменты, с которыми не мог справиться, потому что его руки больше привыкли к топору и кузнечному молоту. Гер Питер пыхтел, пускал слюни, мотал головой и страшно злился, пытаясь выскоблить на золоте легкий вензель, но резец шел у него вкривь и вкось, соскальзывая и оставляя на благородном металле бесформенные ямы и рытвины.
Позади царя, тоже сгибаясь, пыхтя и переживая за свою судьбу, толпилась многочисленная свита, которая ничем не могла себе помочь.
Нет, не выходит!
— У тебя никудышный инструмент, — вспылил молодой царь, который привык, чтобы у него получалось все хорошо и сразу. И в сердцах швырнул резец со стола. Резец звонко брякнул, отскакивая от каменного пола и закатываясь под лавку.
Густав, не сдержавшись и не подумав, что делает, отвесил русскому царю крепкую затрещину, как это делал со своими нерадивыми учениками. Крикнул:
— Подними!
И сам же своего крика, а более того, затрещины, испугался.
Царь от удивления открыл рот.
Свита испуганно замерла.
— Ты зачем меня? — грозно спросил Петр по-русски, наливаясь злобой.
Посол стоял ни жив ни мертв, забыв переводить.
К Густаву подскочили два крепких молодца, которые замерли, вопросительно глядя на царя, готовые надавать обидчику тумаков или, если на то будет монаршая воля, вовсе скрутить голову.
— Не трогайте его! — рявкнул Гер Питер.
И наклонившись, нашарил и поднял с пола резец, протянув его Густаву.
— Не загуби, скажи, что это не он, что это инструмент никчемный! — молил посол побелевшими губами голландского ювелира.
Густав принял резец.
— У меня очень хороший инструмент, — гордо сказал он. — Свои лучшие работы я сделал им!
— А ну — покажь! — потребовал Гер Питер, вставая.
Густав сел и, поведя резцом по золотой заготовке, как пером по бумаге, единым росчерком вывел красивую завитушку, сбросив с острия тонкую золотую стружку.
— Ай да молодец! — радостно крикнул русский царь, хлопнув его по плечу так, что тот чуть не слетел со стула.
Свита облегченно вздохнула и заулыбалась.
— Возьмешь меня в ученики? — почтительно спросил Петр.
— Русский царь просит научить его вашему искусству, — быстро перевели ювелиру.
А посол полез в карман, незаметно сунув в руку ювелира кошелек с таким количеством гульденов, за которые тот с радостью согласился бы учить своему искусству кого угодно, хоть даже безрукого, глухонемого, безродного слепца...
Он ждал нового ученика уже на следующий день, но русский царь в его мастерской больше не появлялся, потому что нанялся в ученики к плотнику на верфи. Но ювелира все же запомнил, предложив ему через посла приехать в Россию, где открыть свое дело, набрав в подмастерья смышленых отроков, дабы научить их своему искусному мастерству. За что царь обещал ему: разрешение на беспошлинную торговлю своими изделиями, свободу от поборов, служб и разных повинностей на десять лет и свободный, в любой момент, когда только он пожелает, выезд за границу.
Что было уже почти официальным предложением, от которого отказываться было грех. И Густав быстро, трех месяцев не прошло, собрался в дорогу...
Глава 6
Не открыть было нельзя. Потому что на пороге стоял милиционер. В форме. С пистолетом на боку. И топил большим пальцем кнопку звонка.
— Старший лейтенант Митрофаненко, — козырнул он.
— Иванов, — представился Мишель-Герхард-фон-Штольц.
— Тут дело такое — сигнал на вас поступил, — тяжко вздохнул участковый инспектор. — Шум после одиннадцати часов ночи — музыка, топот и прочий разврат.
— У меня?! — удивился Мишель-Герхард-фон-Штольц.
— Так точно! — подтвердил участковый, снова козырнув. — Обязан проверить и провести среди вас разъяснительную работу по месту жительства!
И отодвигая жильца плечом в сторону, шагнул в квартиру.
Жильцу ничего не оставалось, как пойти за ним.
— Где тут у вас сесть? — пробасил участковый, проходя, минуя коридор, сразу в комнату, не снимая ботинок.
Жилец захлопнул дверь и закрыл ее на ключ.
От глазка двери квартиры напротив отлип любопытный женский глаз.
— Чего там? — спросил чей-то голос из комнаты.
— К соседу милиционер пришел!
— Давно пора, а то устроили из квартиры вертеп, бродят туда-сюда всякие-разные!..
Старший лейтенант Митрофаненко сделал несколько шагов, остановился посреди комнаты, обернулся и, сняв фуражку, утер тыльной стороной ладони вспотевший лоб.
— Ну... — сказал он, — здравствуй, что ли!
И раскрыл объятия.
— Здравствуйте, Георгий Семенович, — проникновенно сказал Мишель-Герхард-фон-Штольц. — Сколько лет, сколько зим!..
Хотя всего лишь два лета и одна зима. Что не так уж и много. Иные десятилетиями своих отцов-командиров не видят, а если попадаются, то и всю оставшуюся жизнь.
Мишель-Герхард-фон-Штольц припал к груди «участкового».
Обнялись, расцеловались троекратно, по-русски...
— Погоди! — с трудом высвободился из объятий «участковый». — Дай хоть на тебя погляжу-то!..
Поглядел. Вздохнул. Похлопал по плечу. И, как водится, покопавшись в планшетке, вытянул оттуда бутылку «беленькой».
— Закуска-то найдется?
Хотя прекрасно знал, что найдется, потому что лично сам распорядился заполнить холодильник...
— Ну давай, за встречу!
Выпили немного — грамм по сто пятьдесят, памятуя пословицу: «Пить — пей, но дело разумей».
Выпили, закусили и тут же перешли к делу, потому что долгие разъяснительные беседы среди населения участковый вести не мог. Чтобы из образа не выпасть.
— Хочу показать один материал, — сказал «милиционер», доставая из планшетки и вставляя в дисковод компьютера диск.
На экране монитора проявилась картинка — зал, похожий на банкетный, хотя и без столиков, негромкая музыка и толпа шатающихся туда-сюда людей с бокалами и без. Судя по первому впечатлению, какая-то, в узком кругу, вечеринка. Обстановка полуофициальная: дамы в вечерних платьях, мужчины в строгих костюмах, официанты и вовсе в смокингах. Но все трезвы, хотя дармовое шампанское льется рекой — хоть купайся. В общем, — типичный корпоративный вечер, проплаченный из казенной кассы. Все очень пристойно — никто никому на шею не вешается, никого не кадрит и морду, защищая своих дам, не бьет.
Ну и что тут может быть криминального?..
А если нет ничего криминального, зачем было крутить это кино?
Непонятно...
— Ну, что скажешь? — спросил «участковый», останавливая запись.
А что тут можно сказать?.. Красиво жить не запретишь! Особенно за чужой счет.
Но «участковый» ждал не такой ответ — ждал развернутый, в стиле а-ля Шерлок Холмс. Который, используя изобретенный им метод дедукции, заметил бы, что это точно не пролетарии и не пролетарки, что на заводах и в поле они не трудятся, но тем не менее не бедствуют, что, дружа друг против друга, тем не менее хлебают из одной посудины и очень боятся, что их от нее отлучат...
— Но каким образом?! — отыгрывая восторженные интонации доктора Ватсона, спросил шеф-"участковый".
— Очень просто. У них совершенно разный выговор, разные национальности, профессии и возраст, но при этом все они пытаются походить на одного человека, копируя его интонации, движения и пристрастия. Как раньше пытались походить на другого. Может, сознательно, а может — бес...
И верно — все как один припечатывают левую руку к боку, отчаянно жестикулируя правой, все вставляют в речь немецкие словечки. Как говорится, у заики короля и придворные начинают заикаться!
— И еще... — многозначительно добавил Мишель-Герхард-фон-Штольц, — я их всех как облупленных знаю!
И не он один — все знают...
Потому что на этой обычной с виду вечеринке необычным было лишь одно — присутствующие на ней лица. В большинстве своем хорошо узнаваемые. По крайней мере, мужские. Все они чуть ли не каждый день, перетасовываясь друг с другом, как карточная колода, мелькают на экранах телевизоров в новостных передачах. Менее известны дамы, судя по всему — по тщательно замазанным морщинам, свидетельствующим об их не первой и даже не второй молодости, по их радостным улыбкам и оценивающим друг дружку взглядам, — их жены.
Вот и вся дедукция.
— А если серьезно?
— Если серьезно, то, на мой взгляд, это обычная придворная тусовка — бал при монаршем дворе. Но только как бы все они ни рядились и ни пыжились, а все равно видно, что от сохи ребята! Семь верст киселя хлебать им до высшего света, который они пытаются изображать. Костюмчики все больше с рождественских распродаж в Швейцарии, платья из второсортных западных бутиков, обувь класса — «римский скороход»... Бьюсь об заклад, что в бокалах у них французское-советское шампанское и коньяк польского разлива с намалеванными кустарным способом звездами и сплошными грамматическими ошибками на этикетке. Впрочем, им все едино — что французская грамматика, что винный букет. О манерах я и вовсе предпочту умолчать.
— Что, плохие манеры? — поинтересовался шеф.
— Не плохие — никакие. Отсутствующие. Их просто нет!
Шеф недоверчиво покосился на экран. Лично он ничего такого там не заметил — костюмы как костюмы — дорогие, богатые... И манеры тоже — никто на грудь соседа не рыгает, в носу пальцами не ковыряется и зад прилюдно не чешет.
Впрочем, Мишелю-Герхарду-фон-Штольцу виднее.
— Всё?..
Нет, есть что-то еще, ускользающее, неуловимое, беспокоящее. Что-то, что он видит, но не может ухватить...
— Можно еще раз взглянуть?
— Хоть десять, — разрешил Шеф, запуская запись.
Так себе костюмчики, ниже всякой критики платья, дальше некуда «скороходы», кошмарные стрижки, сделанные на коленке портновскими ножницами... Нет, все не то, не то, дальше...
Что-то здесь не соответствует, что-то выбивается из стиля!.. Что?..
Все-таки манеры?.. Нет, манеры совершенно подходят к стилю одежды. Равно как одежда идеально соответствует манерам. То есть все очень органично и выдержано в единой стилистике. Придраться не к чему!
И все же присутствует какой-то диссонанс.
— Можно промотать чуть назад?
Да сколько угодно!
Персонажи стремительно побежали задом наперед, мелькая, сталкиваясь и словно бильярдные шары разлетаясь в разные стороны.
— Стоп!
Встали как вкопанные.
— Хм! — сказал Мишель-Герхард-фон-Штольц. — Хм-мм!..
— Что такое? — живо поинтересовался Шеф.
Как будто и так не понятно!
— Вот, — показал Мишель на экран. — Одежда у них с распродаж, обувь «скороход», а вот это!.. Можно дать увеличение?
Отчего нельзя...
Картинка поплыла, наползая на экран и припечатывая к нему, как инфузорию к предметному стеклу микроскопа, облюбованную жертву.
— Так достаточно!
Мишель приблизил к экрану лицо, внимательно рассматривая шею одной из дам. Вернее, то, что было на шее.
Рассмотрел и снова сказал:
— Хм-мм-ммм!!.. Я, конечно, могу ошибаться, но это явно не стразы, это настоящие бриллианты!
Всё — не настоящее, а это — настоящее!
Впрочем, разве может быть иначе — дамы, имеющие таких кавалеров, могут позволить себе не только бриллианты.
Правда, такие?!
И оправы, кстати, тоже!..
И снова — хмм!..
— Это, доложу я вам, не ширпотреб — это первоклассные бриллианты и очень качественные оправы! Более того, это не новоделы. Это очень добротная работа, очень приличных мастеров!..
И кто бы мог ожидать от людей, носящих европейский рождественский неликвид, таких вкусовых изысков?
Вот оно, бросившееся в глаза несоответствие! Утонченной формы и убогого содержания...
— Интересно, где они взяли эту прелесть? — удивленно сам себя спросил Мишель.
— Пока не знаю, — развел руками Шеф. — Но скоро, надеюсь, узнать. С твоей помощью. Потому что если не ты, то ума не приложу кто!..
И через минуту, уже от двери, надев фуражку, крикнул:
— А ежели еще хотя бы один сигнал на вас, гражданин, от жильцов поступит, то я буду ставить вопрос о поголовном вашем с занимаемой жилплощади выселении отсюда — за сто первый километр!..
Глава 7
И вовсе Мишель-Герхард-фон-Штольц никаким фоном не был.
И Герхардом тоже.
И уж тем более Штольцом.
И даже Мишелем...
Был — Мишкой. С не самой благозвучной фамилией — Шутов. Мишка Шутов без всяких там фонов и прочих аристократических прибавок к фамилии.
Совсем с другой прибавкой — товарищ майор. Майор Шутов по вашему приказанию...
Потому что звание у Мишки было — майор. А занимаемая должность — супермен. Где корень «мен» обозначает половую принадлежность, а приставка «супер» — качество этой принадлежности. И что в переводе на русский язык звучит так просто — классный мужик! Классный мужик-майор-Мишка Шутов. Так на самом деле должно было звучать его полное имя.
Причем не один он такой был — были и другие, ничуть не хуже его! И не только супермены, но и супервумены — тоже ничего себе девахи!
Чего уж скрывать, имеются в наших и не наших тоже спецслужбах такие подразделения. Такие, что на вечернем построении личного состава глаза разбегаются, а в зобу дыхание от переизбытка красоты спирает!
А если у своих собственных командиров спирает, то врагов — тех просто наповал разит. Увидит врагиня такого лейтенанта, и всё, и лапки кверху, и влюблена по уши, и готова все ему про то, что знает, тут же выложить.
Или познакомится враг с супервумен и тут же про все присяги, подписки и брачные узы позабывает, готовый продать нашим людям все известные ему секреты, чертежи, образцы готовых изделий и душу в придачу.
А если вдруг одумается и заартачится, то ему тут же прокрутят интересную «киношку», где он с нашей капитаншей развлекается в самых немыслимых — все «камасутры» отдыхают! — позах, каких от него, законопослушного гражданина и примерного семьянина, никто ожидать не мог! Прокрутят и пообещают устроить коллективный просмотр этого киношедевра, пригласив на него его жену, его детей, его родителей, сослуживцев, начальство, соседей и обязательно любовницу, чтобы та смогла по достоинству оценить его, которые он от нее тщательно скрывал, возможности. И пригрозят перегнать весь этот полнометражный фильм на «СиДи» или видео и пустить в свободную продажу в его родном городе по самым демпинговым ценам.
А?.. Что?.. Не надо? Потому что тогда вся жизнь одномоментно рухнет — с работы уволят, жена прогонит, дети в школе со стыда сгорят, родители — те просто с ума свихнутся, банк в кредитах откажет, духовник проклянет, соседи здороваться перестанут, приятели и просто незнакомые люди на улице начнут приставать, прося записать вторую часть, а любовница с него с живого и с полумертвого тоже уже не слезет, пытаясь нашей капитанше ее изящный носик утереть. Только куда ей до нее!..
Не радует такая перспективка?
Тогда давайте не будем упрямиться, давайте будем как-то договариваться. Хотя бы ради святого — сохранения семьи!
И, как правило, договариваются. Обо всем! Со всеми!
Потому что против такого, какой имеется у наших парней, лома у наших врагов нет приема! Кроме такого же, если, конечно, найдется у их пацанов, лома!
Вот в какую службу попал окончивший пограничное училище Мишка. Попал, как пропал!
А все исключительно из-за своих природных данных — из-за доставшегося от папы роста и унаследованных от мамы ресниц и формы носа. Хорош был Мишка, что тут говорить, вот и заприметил его вербовщик, отсматривающий профильные училища в поисках подходящего материала. На рябых да курносых он внимания не обращал, а таких, как Мишка, брал на особую заметку. После чего выпускника воинского училища отряжали для прохождения дальнейшей воинской службы не в ЗабВО или на далекую погранзаставу, а на спецкурсы в Москву. Но это они потом поняли, что спец, а вначале думали, что просто...
Оказалось, непросто. И не за здорово живешь...
Уж на что недавние курсанты воинских училищ были привычны к нагрузкам, а здесь пришлось втрое попотеть. В спортзале и на тренажерах накачивая бицепсы, трицепсы и двуглавые мышцы, обретая рельефную мускулатуру. И не только там.
— Мужик должен быть мужиком, должен здесь иметь квадратики, а не один большой пузырь, — настаивал инструктор по физподготовке. — Потому что, прежде чем даму в кроватку уложить, надо, чтобы она на вас глаз положила. Давай еще семь подходов по десять серий...
— Квадратики, конечно, здорово, — соглашался преподаватель актерского мастерства и сценречи. — Но главное вовсе не это, главное — уши! Женщины любят ушами, а не глазами! Хорошо поставленный голос, правильно подобранный тембр, пара к месту вставленных комплиментов — и она будет вашей, даже если вы расписной урод.
Давайте попробуем... Давайте пойдем от эмоционального посыла и от диафрагмы, чтобы придать вашему голосу нужную глубину и окраску. Давайте скажем:
«Мадам, вы сегодня изумительно выглядите».
— Мадам-вы-сегодня-изумительно-выглядите.
Скороговоркой, одним словом, глотая целые слоги...
— Нет, не так! Не «мдам.вы.сгодня.змутельно...», а... ма-а-дам... Не в смысле обозначения особи женского пола, а в значении, определяющем целое культурное явление. Мировую загадку! Клеопатру, мадам Бовари и Анну Каренину в одном лице. Извечную борьбу полов с ее многочисленными жертвами!
Мм-а-а-да-амм!..
Как признание в любви, как легкое дуновение ветерка, как искреннее восхищение.
Ну-ка попробуйте еще раз.
Ну чего ему надо, чего привязался?..
— Ммм-мм-дам!
— Не — ммм и чего-то там дам, а — ммм, плавно переходящее в протяжное а... Мм-ма-а-дам-мм... Что называется — почувствуйте разницу!
Господи, чего им нужно, этим бабам — бицепсы или томный голос?
— Образ, — внушали психологи. — Женщины, сами того не понимая, подсознательно выбирают избранника, похожего на своего отца, который и является их мужским стереотипом. Хотите покорить женщину — изображайте для нее ее папашу...
Во как!..
— Кого вы слушаете, мальчики? Кому нужны эти ваши квадратики, а тем более стереотипы?! Дамам нужно совсем другое! — делились своим богатым жизненным опытом консультанты, помогавшие курсантам осваивать секс-дисциплины — да не академические сексологи, а все больше оторви да брось дамы, из настоящих, с двадцатилетним стажем профессионалок, прошедших огонь, воду и медные трубы. — Квадратиками сыт не будешь! И уж тем более удачно вставленным комплиментом! Не надо вставлять комплименты!
А чего тогда надо?
— То что надо!
И будь ты хоть кривоногим, кособоким, коротышкой — лишь бы был мужиком! Ведь бабам на самом деле что нужно?.. Одно только и нужно!.. Нужно, чтобы самцом пахло. Чтобы в ноздри им шибало! Чтобы с ног валило! И чтобы кавалер поменьше рассусоливал, а облапал да прижал так, чтоб дух из нас вон!
Ясно?
Честно говоря — нет.
— Если вы хотите соблазнить женщину, вы должны ее хотеть! Так, что удержу нет! Чтобы из штанов, словно вам туда кипятка плеснули, выпрыгивать! Чтобы не словами и не демонстрацией мышц, а делом доказать, что вы от нее без ума!
А все остальное — мышцы, одежда, умение подавать себя и говорить комплименты — это уже детали...
И точно — эти инструкции оказались к истине ближе иных.
Что показала дальнейшая служба. Что доказала жизнь.
Первый же «объект», который получил в разработку Михаил, пал под его натиском в два дня. И то лишь потому, что ему было строго-настрого приказано не форсировать события. А он и не форсировал — она форсировала!
В тот раз даже до дела не дошло, вполне хватило того, что муж «объекта» застал их в неглиже на супружеском ложе, учинив изменнице скандал. Для чего все это было затеяно, непосредственный исполнитель не знал и даже не догадывался. И не должен был. Ему сказали, что сделать, — он сделал! Не более того. Но и не менее.
За то первое дело он получил устную благодарность командования.
— Лейтенант Шутов, выйти из строя!
— Есть!
— За успешное проведение боевой операции и проявленные при этом...
Что проявленное?..
— Умение...
Ну да, кое-что умеем, научены.
— И выдержку...
И это — точно, еле-еле сдержался!
— От лица командования объявляю вам благодарность.
— Служу России!..
На последующих заданиях — чего уж греха таить — доходило до большего. И не только до барахтаний в постельке, но и до большой, чистой и безоглядной любви. Объектов — к нему. В том числе иностранных подданных. Очень интересных. Нашим спецслужбам. Они легко западали на своего нового «случайного» знакомого, влюблялись и попадали в разработку, окончательно запутываясь в хитро расставленных против них любовных сетях.
Проколов почти не было — были одни сплошные благодарности. И лейтенант Шутов уверовал в свои силы. Потому что был молод, самонадеян и глуп.
На чем и сгорел. Что называется — дотла! Потому что, проводя очередную вербовку, влюбился. Причем всерьез! Он влюбился, хотя должен был влюбить объект в себя. Он старался как мог, демонстрируя квадратики мышц на животе, бархатный голос и хорошие манеры. Он дарил цветы, говорил комплименты и сходил с ума от любви. И так-таки и сошел! Слава богу, его вовремя раскусили и сняли с боевого задания, направив в качестве подмены более опытного и заслуженного товарища. Который не подкачал!
Потом оказалось, что объект, с которым пришлось иметь дело лейтенанту Шутову, был никаким не объектом, а вражьим секс-агентом. Вернее, даже контрсекс-агентом — «волкодавом» — причем высочайшей квалификации, имевшим на счету не одно совращенное разведтело и загубленную разведдушу.
Так что лейтенанта по первости простили и под суд не отдали. Но на всякий случай списали, признав профнепригодным, потому что секс-агенты чувств испытывать не должны. Кроме одного-единственного чувства — чувства долга!
Не повезло лейтенанту.
А может... повезло...
Потому что секс-агенты выбиваются в люди редко, так как их не жалуют ни враги, ни коллеги, считая второсортным, расходным материалом. И если просто оперативники с каждым годом лишь все больше матереют, входя в силу, то секс-агенты, наоборот, быстро выходят в тираж, особенно женщины, утрачивая обаяние молодости, приобретая взамен профессиональные повадки, профболезни и незапланированных детей и ломаясь психологически от пережитых любовных стрессов. До майоров в этой службе чаще всего не дослуживаются.
В общем, Михаила перебросили на оперативную работу в рядовые «топтуны». Но филер из него тоже был так себе, потому что слишком он был заметен. Вызывающе заметен.
И здесь он ко двору не пришелся.
Кадровики пересмотрели личное дело бесперспективного во всех отношениях лейтенанта, не зная, куда его приткнуть, и, не мудрствуя лукаво, решили спровадить его, при первом же сокращении штатов, в отставку, на незаслуженный, в двадцать с небольшим лет, отдых.
Решили и переложили дело лейтенанта с одной полки на другую — на полку, где дожидались своего последнего часа выслужившие срок ветераны и всякие разные нарушители дисциплины.
Карьера лейтенанта покатилась под откос, как сорвавшийся с тормозов состав. И казалось, что уже ничто не может остановить это падение.
Но!..
Глава 8
Ох и угораздило же Густава Фирлефанца приехать в Москву в такое время! Еще загодя, за пятьдесят верст, когда их обоз миновал дальние заставы, почуял он неладное. Да и было с чего!
Русская стража, которая обычно никаких препятствий купцам не чинила, принимая у них щедрые иноземные подарки и пропуская обоз мимо, на этот раз согнала повозки на обочину и держала три часа кряду, перетряхивая товар. Самые бойкие, которые знали русский язык, купцы ходили к офицерам, о чем-то долго с ними толковали и возвращались совсем приунывшие и растерянные. Их тут же обступали со всех сторон и о чем-то спрашивали. О чем — Густав не понимал, так как говорили они на непонятных ему языках. Но он видел, как мрачнели купцы, как озабоченно чесали затылки и как громко спорили друг с другом.
— Что произошло? — пытался он расспросить тех, кто хоть немного говорил по-голландски или немецки.
Но от него лишь отмахивались.
— Беда, ох беда... Уж такая беда, что пропасть теперь товару!..
Купцы долго, размахивая руками и бросая оземь шапки, спорили, после чего многие, выведя из обоза свои повозки и повернув назад, погнали их в ближайший лесок, где встали кучей, разбив лагерь.
Другие все же решились ехать дальше.
Поредевший обоз тронулся с места. Еще издалека, когда только-только стали подъезжать к московским стенам, увидели торчащие во все стороны бревна. На бревнах, всунутых концами в узкие бойницы, висели по двое, раскачиваясь и крутясь на ветру, повешенные мертвецы, в длинных, до пят, кафтанах. На их головах сидели большие черные вороны, которые, клонясь вперед, били их клювами в лица, выщипывая глаза, и птиц никто не сгонял!
— Strelzi, strelzi... — стали говорить, указывая на них и часто повторяя одно и то же слово купцы.
В самой Москве людей видно почти не было. Грязные, с глубокими, от края до края, стянутыми ледком лужами, улицы были пустынны, только часто, на площадях и перекрестках, встречались солдаты при оружии, которые подозрительно косились на обоз, но все же его не останавливали.
Утопая в жидкой грязи и кучах конского помета, повозки медленно ехали дальше.
В одном месте заметили они вбитые в землю и стоящие рядком высокие колья, на обструганных концах которых торчали отрубленные головы. Колья были черны от облившей их крови, длинные языки у отрубленных голов вывалились наружу через шеи и повисли снизу подбородков, на месте глаз зияли огромные, выклеванные птицами, дыры. Картина была ужасная!
Купцы испуганно поглядывали на головы, а те, что были русскими, сбрасывали шапки и быстро крестились.
Когда проезжали мимо какого-то большого каменного дома, Густаву указали на крыльцо, сказав, что здесь находится Посольский приказ, куда ему и надо. Но теперь Приказ был закрыт, и купцы предложили ехать ему на Кукуй, где, как они объяснили, живут в своих, построенных на европейский манер домах иноземцы.
И верно: Кукуй походил на маленькую, уютную Голландию, где не было видно русских солдат и мужиков и тихо текла по-европейски размеренная жизнь.
Здесь Густаву скоро объяснили, что теперь не то что Посольский, а и все прочие Приказы закрыты, потому что стоящие в Москве полки тех самых strelzov подняли против царя бунт, и теперь их примерно наказывают — казня при стечении народа. И что в Москве это дело самое обычное, в ней всегда кого-то бьют плетьми или казнят — не бунтовщиков, так пойманных на большой дороге «Иванов».
Густав временно разместился у предложившего ему приют немецкого пекаря Геррита Киста, который уже пять лет жил на Руси и который рассказал ему много чего интересного из местной жизни. Про то, что молодой русский царь частенько бывал на Кукуе в доме Иоганна Монса, где без меры пил пиво и вино и ухаживал, и небезуспешно, за его дочерью Анной. И что хитрый Иоганн с того поимел самые большие выгоды, обретя покровительство самого императора, а через то уважение и деньги. И что втайне, хотя всяк это понимал, мечтал выдать свою дочь за него замуж, сделав ее русской императрицей, да только ничего у него из этого не получилось!..
Несколько дней спустя, двадцать седьмого октября, Геррит сказал, что едет в Москву на Красную площадь, куда царь Петр пригласил всех иноземных послов, дабы они могли лично сами убедиться в том, что все бунты усмирены и что Русь подчинена молодому императору теперь и впредь. И предложил Густаву поехать вместе с ним.
На экипаже Геррита они отправились в Москву, где с трудом пробились через толпы сгоняемого со всех сторон народа. На главной московской площади была совершенно невозможная толчея — над безбрежной толпой клубился выдыхаемый из тысяч ртов густой белый пар, люди стояли вплотную друг к дружке, вытягивая головы. Но иноземные гости не толклись, так как для них оставлены особые, охраняемые солдатами места, откуда хорошо видны были высокие помосты с деревянными колодами.
Все чего-то ждали.
Густав переминался с ноги на ногу, поглядывая на гудящую, колышащуюся толпу, на зубчатые стены, на плахи. Послы тихо переговаривались меж собой.
Вдруг все всколыхнулось и оборотилось куда-то назад. На площадь, оттесняя народ, вышли солдаты.
— Preobrazenzi! — загудела толпа.
Солдаты, толкаясь прикладами кремневых ружей, щедро раздавая пинки и тумаки, уплотнили толпу, расчищая широкое пространство.
Теперь должно было что-то произойти...
Вынесли большое, с позолотой кресло, которое поставили прямо наземь. Кресло вкруг обступили преображенцы.
И вновь толпа всколыхнулась, подалась, зашумела. Люди потянули вверх головы, стремясь увидеть происходящее.
— Petr! — загудели все.
Это был он — Гер Питер.
Он шел насупясь, страшно гримасничая и дергаясь лицом. Его голова возвышалась над толпой, отчего видна была почти отовсюду. Впереди царя, с боков и позади шли, сосредоточенно и злобно поглядывая по сторонам, отшвыривая зазевавшихся, солдаты-преображенцы.
Царь Петр прошел к креслу и сел, откинувшись на спинку. Он, единственный, здесь на площади сидел...
Он сел, что-то сказал и махнул рукой.
Толпа задвигалась и взревела.
— Strelzi!..
На площадь, в окружении солдат, вошли стрельцы. Все они были в рваных, длинных кафтанах, все с избитыми в кровь лицами, некоторые с вывернутыми, переломанными руками, которые повисли плетьми вдоль тел. Их было очень много.
— Их будут сечь кнутами? — спросил Густав Геррита.
Но тот вместо ответа ударил себя по шее ладонью.
Головы рубить?! Не может быть!..
Густав видел казни там, у себя на родине, где при стечении горожан лишали жизни злодеев, но никогда он не видел, чтобы казнили сразу столько людей! Он, быстро перебегая глазами, насчитал больше трехсот стрельцов.
Не может быть!! Он был уверен, что Петр лишь пугает бунтовщиков и что в последний момент он их помилует и прикажет примерно наказать, но не убивать. По крайней мере, не всех...
Стрельцы дошли до сколоченных из бревен помостов и остановились.
Все искали глазами палачей. Но их не было.
В разных концах площади, поднимаясь на подставленные солдатами лавки, вставали глашатаи, которые, громко крича, чтобы перекрыть гул, зачитывали приговор.
Петр ждал.
Потом что-то сказал.
И к помостам вышли какие-то люди в дорогих, не как у простолюдинов, одеждах.
Толпа вновь оживленно загомонила, указывая на них пальцами. Все это были люди известные, высокородные — были бояре, генералы и дьяки, которые не были замечены в бунте, но которым царь все равно не верил!
Так объяснил Густаву Геррит.
И теперь Петр решил заставить их здесь, при стечении народа, рубить бунтовщикам головы, чтобы связать всех до одного пролитой стрелецкой кровью. Вот почему и не было подле плах палачей!
— А вон, гляди, гляди, сам Лефорт!..
Франц Лефорт не был русским, был женевцем, сыном богатого торговца, давно, еще при Алексее Михайловиче, осевшим в Москве. И был любимым приятелем и собутыльником молодого Петра. Но хоть и был он близок царю, все одно должен был, как и все, топором махать!
Несколько десятков стрельцов поднялись по ступенькам на помост, встали подле плах. Они стояли мрачные, но совершенно спокойные, хотя минуту или две спустя должны были лишиться голов. Как видно, смерть после пыток дыбой да каленым железом уже не пугала их, являясь лишь желанным избавлением от страшных мук.
К Петру, пробившись через преображенцев, подошел Лефорт и, почтительно склонившись, что-то долго ему говорил, указывая на плахи.
Царь вначале мотал головой, а потом все же кивнул, и радостный Лефорт отступил за кресло. Как видно, ему сделали исключение, разрешив лишь присутствовать на казни. Остальные такой привилегии не получили.
Стрельцы стояли, исподлобья посматривая на толпу. Из первых рядов навстречу им что-то кричали бабы, вскидывая над головами завернутых кулями в тряпки детишек. Наверное, это были их жены и дети.
Некоторые стрельцы тоже что-то кричали в ответ, хотя большинство молчали, ожидая смерти.
«Вот теперь, наверное, Петр объявит помилование», — думал Густав. Но царь взмахнул рукой. И стоящие на помостах, позади жертв и назначенных им в палачи бояр, солдаты отдали команды.
Стрельцы покорно опустились на колени и сложили головы на деревянные колоды, повернув их набок, лицом к толпе. Того, кто замешкался, поставили на колени силком и, с хрустом выворачивая за спины руки, пригнули головы к плахам.
Царь Петр сухими, широко распахнутыми глазами глядел на стрельцов, страшно дергая головой. Того и гляди — падучая с ним случится.
Палачи взяли в руки топоры.
Взяли неумело, впервые приноравливаясь к ним.
Толпа зашумела, засвистела, заулюлюкала.
Бледные, как сама смерть, бояре по команде задрали над головами тяжелые, широкие, остро наточенные топоры. Замерли, дрожа от страха. Топоры вздрагивали и ходили ходуном в их руках.
Все глядели на Петра. Но тот не собирался никого миловать — ни тех, ни этих. Ни жертв. Ни палачей.
Петр кивком опустил голову.
— Руби! — громко скомандовали офицеры-преображенцы. — Руби!..
Десятки топоров вразнобой, но все равно разом упали на плахи. Раздался одновременный страшный хруст. В первые ряды фонтанами, кропя лица зевак, брызнула кровь. Толпа ахнула, отшатнулась. Глухо, рассыпающимся горохом застучали по обледеневшим доскам падающие головы.
Но не все, далеко не все палачи справились со своей работой, кто-то и промахнулся, угодив топором в затылок или по спине.
Страшно, истошно закричали недорубленные жертвы, пытаясь встать, вскинуться с плах. Но подскочившие солдаты, схватив их за руки и растащив в стороны, уронили обратно, прижимая поставленными на спины ногами.
— Руби!..
Качающиеся, еле стоящие на ногах палачи вновь вскинули топоры и изо всех сил, чтобы скорее со всем этим покончить, уронили их вниз.
Вразнобой застучали, покатились головы, все еще, уже отделенные от шей, зыркая глазищами и раскрывая в немых криках рты!
Но все равно живые еще оставались. Изрубленные, с перебитыми позвоночниками, с раскроенными черепами, они возились на колодах, шевеля руками и ногами.
Кто-то из бояр, отчаянно, раз за разом вскидывая и опуская топор, как дрова, стал рубить не поддающиеся им стрелецкие головы, кромсая живую плоть на куски.
Другие, осев на подкосившихся ногах, непременно упали бы, кабы их не подхватили под руки подоспевшие солдаты.
Недорубленные стрельцы корчились в смертных муках. Один из них что-то невнятно кричал, страшно глядя и указуя окровавленным перстом в сторону царя.
Но тут на помост с ходу легко вспрыгнул Алексашка Меншиков и, выдернув из обессилевших рук Бориса Голицына топор, вскинул его и ловко хрястнул им поперек шеи жертвы. Топор разом перерубил мышцы и позвонки, и освобожденная голова, отскочив вперед, покатилась по помосту и упала с него вниз, на землю, ткнувшись лицом в натоптанную сотнями ног грязь.
Вот как надо!
С большим трудом выдернув из колоды глубоко вошедший в дерево топор, Алексашка подбежал к другой плахе, где, толкнув в сторону сомлевшего боярина, хрястнул по еще одной стрелецкой шее, перерубая ее надвое.
Рот князя-кесаря перекосила страшная, довольная улыбка.
Он ловчее перехватил топор и пошел к следующей колоде, где корчилась еще одна недобитая жертва. Встал, широко расставив ноги, весело глянул на толпу и на Петра, поплевал на ладони и, озорно подмигнув — мол, знай наших! — ловко, словно всю жизнь головы от тел отделял, — рубанул по шее...
На помосте без голов шевелились, дергались десятки тел, из обезглавленных шей которых разбрызгивалась во все стороны кровь и, просачиваясь сквозь щели на землю, сливалась в ручейки, которые устремлялись под ноги толпы.
— Следующих, следующих давай!
Новая партия стрельцов взошла на помост, соскальзывая с липкого от крови настила, подошла к колодам, сложила на них, на зарубы, на кровь предыдущих жертв, буйны головы.
Новых высокородных палачей, поддерживая их под руки и направляя, втащили наверх, подвели к плахам, всучили в руки окровавленные топоры.
— Руби!..
Взмах!..
Сверкнуло падающее железо.
Ахнула толпа!..
Застучали дробно, покатились, гримасничая в агонии, отделенные от туловищ головы.
Завыли покалеченные неловкими ударами стрельцы.
И вновь отличился Алексашка, лихо подскочив и враз смахнув недорубленные головы.
Кто-то из бояр, не выдержав, потерял сознание, со всего маха грохнувшись на помост, поперек тела казненного стрельца, лицом в лужу крови.
Его подняли, подхватили и бесчувственного сволокли вниз.
Но это был еще не конец...
— Давай других!
Последнюю партию стрельцов погнали к плахам.
И снова все повторилось: взмах топоров, стук голов, крики...
И по ногам толпы уже не ручьями, уже реками, чавкая под подошвами и прилипая к ним, текла алая, парящая на морозе, кровь!..
«Кошмар, кошмар... куда я попал?!» — испуганно думал Густав Фирлефанц. Зачем он приехал сюда, в эту страшную, дикую, варварскую страну, где разом рубят по триста голов! Зачем не остался в своей милой и уютной Голландии?..
Зачем?!!
Всё!.. Последняя голова последнего казненного стрельца скатилась с помоста. Солдаты, отыскивая раскатившиеся головы, выдергивая их из-под ног толпы и поднимая за волосы, стали стаскивать в кучу, бросая друг на дружку. Головы стукались, скатывались и отлетали в стороны. Их снова поднимали и бросали в кучу или просто подпинывали туда ногами...
Потом, позже, их насадят на колья и выставят для всеобщего обозрения где-нибудь в людном месте. Для пущего страха. И в назидание русскому народу, чтобы впредь никому неповадно было бунт чинить!
Да, зря он сюда приехал...
Наверное, все-таки зря!..
Глава 9
Сознание возвращалось долго и неохотно. Оно словно раздумывало — а стоит ли возвращаться в тот мир, где с ним обошлись так неласково? Или лучше сразу перейти в иной. Но человек цеплялся за жизнь, не желая уходить окончательно. И человек перетянул.
Он почувствовал боль в голове и понял, что жив.
И вспомнил все!
Вспомнил, что незваным гостем заявился в дом, где его приняли неласково, шандарахнув по темечку чем-то железным и тяжелым! Так, что чуть череп надвое не раскроили, как скорлупу грецкого ореха.
Он все вспомнил и открыл глаза.
Открыл, но все равно почти ничего не увидел.
Он лежал на полу, на животе, зарывшись лицом в ворс ковра. Ковер простирался во все стороны как безбрежный океан и отчаянно пах пылью. Куда он уходит и чем заканчивается, увидеть было невозможно, так как он заканчивался где-то там, за недоступным взору горизонтом. Недалеко, подобно одинокому утесу, погруженные в ворс ковра, как в пену прибоя, стояли сапоги. Тоже уходящие куда-то вверх, в бесконечность. А он в этом пейзаже, похоже, был кораблем, получившим пробоину, давшим течь и теперь стремительно шедшим ко дну.
И ведь так и было! Он действительно тонул, погружаясь в ворс, как в воду, задыхаясь от заполнявшего рот и нос густого, как щетина, ворса.
Он стал тонуть, стал задыхаться и... чихнул.
Носки сапогов-утесов медленно развернулись в его сторону.
— Ага, жив, очухался! — сказал далекий голос. — Подыми-ка его, Махмудка!
Сапоги придвинулись вплотную, и неведомая, но могучая сила рванула, вскинула его вверх, выдирая из зыбучих объятий ворса.
Горизонт стремительно расширился, раздвинувшись вдаль и вширь, и из океанской безбрежности ковра вынырнули, как новые материки и острова, дубовый письменный стол, кресло и стеклянные шкафы с золотыми корешками книг.
И еще на столе, подобно вынесенным на берег обломкам кораблекрушения, он заметил свой шестизарядный револьвер, полицейский жетон и вытащенные из внутреннего кармана бумаги, кои перебирал давешний господин в кальсонах и халате, который теперь был в дорожном сюртуке и нацепленном на нос пенсне.
— Очнулись? — притворно-радостно произнес господин. — Очень, очень рад-с... С вами познакомиться! Господин... Мишель Фирлефанцев, — прочел, поднеся к глазам бумаги. — Кажется, так? Вы уж простите великодушно, что я вам руки не подаю, но сами понимаете...
Мишель все прекрасно понимал. И тоже руки подавать не собирался. Потому что они были завернуты у него за спину и скручены крест-накрест веревкой.
Господин в сюртуке отложил его документы в сторону, вытащил из нагрудного кармана большие золотые часы, откинул крышку и нетерпеливо, развернув к свету, взглянул на циферблат.
— Да-с... — вздохнул он. — Времени у нас мало, поэтому я вынужден сразу перейти к делу-с. Позвольте полюбопытствовать, чему обязан вашим визитом?
Мишелю сильно захотелось сказать, что он ошибся дверью, домом или даже улицей, но только вряд ли эта уловка его спасет. И поэтому он просто промолчал.
— Не желаете-с отвечать? — выждав с полминуты, спросил господин. — Ваше право-с... Но только если бы мы с вами сейчас договорились, то разошлись бы миром. С немалой, смею заверить, для вас пользой.
И снова замолчал, выжидая.
Но Мишель опять промолчал.
— Нда... Очень, очень жаль... Атак, милостивый государь, ума не приложу, что с вами делать... — закончил господин.
И снова нетерпеливо взглянул на часы.
И тут же, сразу, глухо хлопнула входная дверь, раздались торопливые шаги, и в кабинет вошла закутанная в шаль Дарья Семеновна. Подошла к поставщику двора и протянула ему какую-то картонку. Тот повертел ее в руке, внимательно рассматривая со всех сторон, и сунул в карман.
— Извозчик просил сказать, что долго ждать не станет, — предупредила Дарья Семеновна. — Что нынче неспокойно и он опасается, что, того и гляди, лихие люди объявятся.
— Благодарю вас, голубушка, — поблагодарил поставщик двора. — Скажите ему, что я скоро, что сейчас. Вот только с господином побеседую...
Дарья Семеновна кивнула и тихо вышла.
— Вот что, Махмудка, — сказал господин, обращаясь к дворнику. — Я теперь должен уехать по срочному делу, а ты уж, будь так любезен, пригляди за квартирой.
Махмудка кивнул и поглядел на Мишеля.
— А с этим господином чего делать? — спросил он. — Его когда отпускать-то?
Поставщик двора задумался, нервно барабаня пальцами по столу. Потом вдруг, словно на что-то решившись, резко встал и стал собираться — выдвинул ящик стола, что-то вытащил оттуда, сунул во внутренний карман, что-то, скомкав, бросил на пол, потом выскочил в дверь, откуда спустя мгновение вернулся с большим дорожным саквояжем в руках.
Махмудка молча наблюдал за ним, ожидая приказаний.
Он рад был услужить, потому что получил свою обещанную «катеньку».
Затем поставщик двора вышел. Вряд ли надолго.
И если пытаться что-либо предпринимать, то нужно было делать это именно теперь!
— Слышь-ка, Махмудка, — тихо позвал Мишель ласковым голосом.
Дворник повернулся к нему, глядя своими узкими, как щелки, глазами, в которых ничего нельзя было прочесть.
— Господин-то твой нынче утром уедет, а ты останешься, — сказал, стараясь подбирать самые простые слова, Мишель. — Он уедет, а тебе ехать некуда, только разве в свою Бугульму. Но только тебя и там сыщут. Непременно сыщут! Так что лучше послушай доброго совета — лучше развяжи меня...
Набычившийся дворник слушал, о чем-то напряженно думая, так, что единственная, глубокая складка на его низком лбу извивалась и шевелилась, как червяк на солнцепеке.
— Ты лучше меня развяжи, а я за это отпущу тебя подобру-поздорову на все четыре стороны... А если нет, то плохо тебе, Махмудка, придется...
— А ведь он верно говорит, Махмудка...
Из двери, из-за портьеры быстро вышагнул поставщик двора Его Величества. Уже в дождевике, калошах и с зонтом. То ли он вернулся так не вовремя, то ли под дверью стоял...
— Верно, верно!.. Господин этот сообщит о тебе в полицию, и тебя сейчас схватят, в кандалы закуют и на каторгу в Сибирь сошлют.
Махмудка испуганно посмотрел на господина в пенсне, пророчествовавшего ему Сибирь!
— Нужно так, чтобы он о тебе никому ничего сказать не мог, — многозначительно произнес тот. — Ты его теперь в ковер заверни, да в реку брось. Мертвый-то он никому ничего не скажет. Нынче в Москве-реке много утопленников вылавливают... И рот, рот чем-нибудь заткнуть не забудь, чтобы он не кричал, вон хоть даже портьерой! А это тебе за труды...
И господин в пенсне вытащил и положил на стол, придавив мраморным пресс-папье, еще одну сторублевую ассигнацию.
— Прощай, Махмудка!.. — а повернувшись к Мишелю, добавил: — И вы тоже-с... Жаль, что не получилось нам с вами сразу столковаться, а теперь — поздно-с. Так что разрешите откланяться...
И, быстро кивнув, вышел...
Махмудка с полминуты смотрел на ассигнацию на столе, потом подошел, вытащил ее из-под пресс-папье и, аккуратно сложив, сунул за пазуху.
На чем все его раздумья закончились — не мог он долго раздумывать. Неумел.
— Послушай меня, Махмудка... — торопливо, чтобы успеть, начал было Мишель...
Но тот, сунув деньги за пазуху, повалил связанного по рукам господина, который стращал его револьвер-том, на пол и втолкнул ему в рот скрученный из куска портьеры кляп. Мишель извивался и мычал, выпучивая глаза, но поделать все равно ничего не мог. Бессилен он был против Махмудки...
Махмудка выдернул из-под мебели концы ковра и, перетащив Мишеля на край, встал на колени и стал, крутя, заворачивать его внутрь. Завернул так, что не шелохнуться, что даже дышать затруднительно! Завернул, крякнул и, подтолкнув тюк снизу ногой, вскинул его на плечо.
Здоровый черт был Махмудка!
Со свернутым в рулон ковром на плече он прошел по комнатам к выходу. Из кухни, заслышав шум, выбежала Дарья Семеновна.
— Ты что, злодей? Куда ковер хозяйский поволок?! — вскрикнула она, вставая на его пути.
Но Махмудка, не обращая на нее внимания, пнул входную дверь ногой, распахивая во всю ширь. А ковер вдруг замычал и зашевелился, отчего Дарья Семеновна чуть не лишилась чувств, потому что еще никогда в жизни не видела живых, говорящих ковров.
— Не балуй! Слышь — не балуй! — прикрикнул Махмудка и, развернувшись, с силой ударил мычащим концом ковра о стену.
Ковер затих, безжизненно переломившись пополам и повиснув на его квадратном плече.
Махмудка спустился вниз, вышел из подъезда и проходными дворами, то и дело ныряя в кромешную темноту арок, пошел к недалекой Москве-реке. На плече у него был свернутый в рулон ковер, а за пазухой — две «катеньки».
Никаких случайных прохожих на своем пути он не встретил — все прохожие нынче сидели по домам, боясь до света нос на улицу высунуть!
А вот уже и река показалась, аккурат против места, где брошенные, насквозь проржавевшие дебаркадеры купца Микишкина стояли и где дворники, ленясь тащиться к телегам, вывозящим мусор, ссыпали в воду разный хлам.
Здесь, на дне, среди дырявых тазов, рваных калош и обручей от сгнивших кадушек и предстояло успокоиться неудачливому сыскному агенту. Навек...
А саван у него уже был — хороший саван, мягкий, персидский, вот с та-аким, в два пальца толщиной, ворсом...
Замечательный саван, богатый! Далеко не каждому такой достается!.. А ему вона как повезло!..
Как...
Как утоплениику!..
Глава 10
Но... Но не может же так быть, чтобы было только плохо! Иногда в жизни должно случаться и везение.
Как у лейтенанта Шутова, которому однажды все-таки повезло. Первый и, может быть, единственный раз в жизни!
Из МИДа пришла разнарядка... МИДу, по линии шефской помощи, требовался какой-нибудь бойкий, без излишней солдафонщины, сотрудник для сопровождения, охраны и присмотра за группой иностранных телевизионщиков в одной из горячих точек. Посылать туда серьезных работников смысла не имело, и журналистам сплавили бесхозного и бесполезного, путающегося у всех под ногами неудачника-лейтенанта. Пусть съездит, проветрится перед пенсией...
У делегации появился шустрый и очень симпатичный второй администратор, в которого с ходу втрескалась известная французская тележурналистка. Итогом чего стал срыв коварных штанов вооруженной оппозиции и реакционных западных кругов, рассчитывавших раздуть большой международный скандал. Никакого скандала не получилось, так как тележурналистка дала очень позитивный и оптимистичный материал, скорее всего навеянный ее романтическими настроениями. Любовь, она даже войну способна раскрасить в веселенькие тона.
Успех был замечен, и Министерство иностранных дел затребовало к себе перспективного сотрудника. Лейтенанта Шутова временно откомандировали для работы в МИД, где его бросили на женские делегации, которых он обаял оптом и в розницу, работая на положительный имидж страны.
Приобретенные на спецкурсах навыки оказались как нельзя кстати. Он даже никого специально не соблазнял, он лишь, выгодно отличаясь от прочего мужского окружения, не забывал открывать двери, подавать дамам ручку и к месту вставлять:
— Мм-а-дам, вы... сегодня... изумительно... выглядите!..
И всё, и лед отчуждения таял, и переговоры шли в позитивном ключе, и Россия получала выгодные контракты и кредиты. Благодаря, в том числе, стараниям лейтенанта Шутова. Обаяшки, супермена и просто хорошего парня.
Теперь многие иностранцы и особенно иностранки заранее заказывали в провожатые лейтенанта, хотя догадывались, на кого он работает. Но лучше иметь в соглядатаях такого симпатягу и душку, чем все равно иметь, но какого-нибудь мерзопакостного, пропахшего кирзой и водкой субъекта.
Лейтенант шел нарасхват, так как вдруг выяснилось, что в спецслужбах почти нет молодых, симпатичных, умеющих общаться и нравиться ребят. Умеющих стрелять из всех видов оружия и ломать шейные позвонки агентов — навалом, а приятных во всех отношениях молодых людей — нет!
Как-то так само собой получилось, что, мотаясь по стране с иностранцами, Михаил стал завсегдатаем ночных клубов и закрытых вечеринок, войдя во всевозможные тусовки.
Став ценным источником информации и где-то даже агентом влияния.
Его вернули в штат и присвоили очередное звание.
А потом внеочередное.
Это был тот самый редкий случай, когда не человек подбирается под кресло, а кресло создается под конкретного человека!
Ему присвоили внеочередное звание и тут же разжаловали и отправили в отставку, осудив судом офицерской чести и заведя на него уголовное дело по факту каких-то там хищений, халатности, злоупотреблений и чуть ли не измены Родине! И даже на пару месяцев посадили в КПЗ.
Не потому, что он чего-то там украл, а потому что этого требовали интересы дела.
И его новая легенда прикрытия.
Которая больше напоминала авантюрный роман — молодой красавец-офицер, уволенный из рядов за то, что соблазнил жену своего непосредственного начальника, неожиданно разбогател, получив отступные от оброгаченного им мужа-олигарха одной из первых российских красавиц, и теперь проматывает деньги, от нечего делать занимаясь журналистикой и чуть-чуть политикой и интригами.
Раньше такая легенда не прошла бы. Теперь — запросто!
Теперь и не такое случается! Теперь недавние офицеры-ракетчики, отличники боевой и политической подготовки и, между прочим, орденоносцы, запросто перепрофилируются в стриптизеры и брюхатят звезд эстрады...
Личное дело капитана Шутова было сдано в архив.
И направлено в спецчасть, где было прошито ниткой и проштемпелевано грифами «Совершенно секретно», и поставлено на спецучет по особому закрытому списку.
После чего капитана Шутова в органах не стало. А вместо него появился номерной агент. Не 007, потому что таких аббревиатур в списках спецучета нет. Цифр нет, а агенты — есть!
И среди них — бывший лейтенант, а теперь уже майор Шутов — безработный и беззаботный плейбой, любимец публики, женщин и детей... Пока еще не своих...
Глава 11
И все же, почти наверное, Густав Фирлефанц из Москвы уехал бы обратно к себе в Голландию, кабы не зима, Уж и засобирался было, да только куда из Руси можно зимой уехать?
— Куда ты? — ахал да охал Геррит Кист, всплескивая руками.
И все охали и ахали, рассказывая о страшных морозах, пропадающих в сугробах дорогах, шайках разбойников и стаях оголодавших волков, задираюших одиноких всадников и даже целые обозы.
А ну как с дороги собьешься, а тут метель?.. Заметет, запуржит сани по самые оглобли, задеревенит руки-ноги, и пропал человек, как не было, и даже косточек его не найти! Сколько так людей навек пропало!
— Что ты — даже не помышляй!..
И Густав решил остаться до весны.
А весной развезло дороги так, что не проехать, не пройти. В Голландии да Германии, где сплошь песочек, дождь пройдет, да схлынет, просочившись, как сквозь сито, сквозь почву. А на Руси размажется жирным черноземом, превратится в липкую, чавкающую, хватающую путника за подошвы, а телеги за колеса, кашу! Увязнешь, утонешь — не вырвешься!
Дороги такие и города тоже!
Уж на что Москва, а и там не встретишь каменных мостовых, зато, куда ни глянь, — сияют крытые чистым золотом купола. А рядом с самым Кремлем, в лужах после дождей тонут лошади и целые повозки. И там же вповалку в холодной грязи валяются пьяные, которые на следующий день встают и идут себе домой как ни в чем не бывало, даже не заболев.
Такая она, Русь!