detective

Андрей

Ильин

До последней капли

Криминальный мир не делает скидок на возраст, не щадит малых и слабых. От бандитских рук погибает старик, молодую женщину и ее дочку берут в заложники. И тогда пятеро «спецов», ветеранов Великой отечественной войны, берутся за оружие. Умри, но выручи товарища и выполни задание — вот их святой девиз, неведомый преступному миру...

1997

ru

Faiber

faiber@yandex.ru

Fiction Book Designer

27.11.2005

FAIBER-8F5WQGVB-JLSN-QO61-9WKB-AC49L73J6UEU

1.0

Андрей Ильин

До последней капли

(Законник-2)

Глава 1

Старого человека болезни уже почти не беспокоят. В старости их становится слишком много, чтобы переживать по каждой в отдельности. После десятого вписанного в медицинскую карточку неизлечимого хронического недуга ничего не остается, как начинать относиться к своим хворям с известной долей юмора.

В последнее время Сан Саныч заметно прибавил по части юмористики. Просыпаясь утром, он привычно пересчитывал знакомые симптомы — здесь болит, тут простреливает, там не держит — и очень удивлялся, если не обнаруживал какой-нибудь свеженькой болячки. Иногда спасал склероз — он забывал о той или иной болезни. А то совсем грустно было бы.

Раз в два месяца Сан Саныч ходил в ведомственную поликлинику. Не для того, чтобы вылечиться, а больше для того, чтобы пообщаться. Поликлиника для людей вроде него давно уже перестала быть лечебным заведением, превратившись в своеобразный клуб общения по интересам. Объединяющие интересы были разные. У кого-то геморрой, у кого-то камешки в почках. Люди кучковались по болезням в зависимости от кабинетов, пред которыми им предстояло высиживать длинные очереди.

В поликлинике ветеранов не любили. Они портили отчетность по здоровью и изматывали персонал своей старческой занудливостью.

— Фамилия? — громко орала в окошко регистратуры внешне милая, никак не соответствующая мощи своего административного рыка, медсестра.

— Дронов.

— Имя-отчество-год-место-рождения?..

— Александр Александрович, тысяча девятьсот…

— Чего хотели?

— Внимания младшего медицинского персонала.

Младший медицинский персонал отрывал глаза от стола и орал пуще прежнего.

— Че вы мне голову морочите? Чего хотели? На какого врача талон писать?

Лет пятьдесят назад фраза о внимании имела не столь казенный отклик. Лет пятьдесят назад Сан Саныч, вернее, тогда Сашок, обычно этого самого внимания удостаивался. Как ни печально, но, кажется, надо признать, что за эти годы он слегка изменился. Или молодые стали уж слишком серьезны?

— Какой кабинет вам нужен? Не тормозите очередь!

— Спортивного массажа. Собираюсь поставить рекорд по продолжительности стояния на всемирной олимпиаде ветеранов.

— По какому стоянию? — автоматически переспрашивала медсестра.

— По придверному, возле кабинетов. И еще, возможно, по автобусно-троллейбусному. Если пройду отборочные соревнования. Хотя вообще-то я мастер спорта по переступанию трусцой в очередях.

— Вы шутите?

— Я совершенно серьезно.

— Нет у нас спортивного массажа. На кого писать талон?

Похоже, все-таки дело не в возрасте. Злы они на жизнь, на шутки не отвечают…

— Тогда к педиатру. Как впавшему по причине преклонного возраста в детство. Хочу просить рецепт на дополнительное детское питание и казенные подгузники…

По коридорам поликлиники Сан Саныч продвигался, как по актовому залу собственного ведомства в момент проведения в нем торжественного заседания, посвященного Дню Победы. Очень медленно. Возле каждого кабинета он замечал знакомые лица, которые жаждали общения.

— Привет старперам! — шумел Сан Саныч при виде очередного ветерана.

— Здорово, полковник.

— Все сидите?

— Сидим.

— Мученики, вам бы не здесь на сквозняках сидеть, а где-нибудь в тепле и покое. Например, в крематории — поближе к топке.

— Нет, уж мы лучше померзнем.

— А генерал где? Что-то давненько его не вижу.

— Генерал пошел на повышение. В кардиохирургию на восьмой этаж.

— Ну, теперь ему к его лампасам еще штук сорок добавится на штанах больничной пижамы…

И так чуть не у каждой двери. Любят лечиться ветераны. Есть за ними такой грешок. За что их врачи и не жалуют.

— Что беспокоит?

— Дороговизна, задержка пенсии, возраст, доктор.

— Я спрашиваю, что вас беспокоит по медицинской части?

— Все то же, что написано в деле, плюс отрыжка после еды.

— Раздевайтесь. Дышите. Не дышите. Покашляйте. Снова дышите. Когда впервые почувствовали боли в спине?

— В сороковом. Когда служил в осназе.

— В чем?

— В частях особого назначения.

— Понятно. Больше не застужались?

— Застужался. Под Смоленском. В СМЕРШе в Белоруссии. В Польше. Но потом прогрелся. В Маньчжурии…

— Мне ваши послужные списки неинтересны. Я отвечаю за отклонения в вашем здоровье, а не в биографии.

— А чем вас не устраивают наши биографии?

— Например, аббревиатурой: НКВД, СМЕРШ, ГПУ…

— У вас, похоже, кто-то из родственников пострадал?

— Это к делу не относится.

— Может, и не относится. Только мне интересно, отчего это вы, на дух не перенося подобные буквенные сочетания, не устроились работать в обычную районную поликлинику? Почему предпочли ведомственную, где каждый пациент не лампасом, так погоном отсвечивает? Больше платят? Или квартиру пообещали? А не зазорно с рук врага корм клевать? А если клюете — зачем чирикаете? В принципах следует быть последовательным до конца.

И кстати, не оправдания, но справедливости ради хочу заметить, что не все, кто в НКВД служил, в следственных кабинетах выслугу вырабатывали. Кое-кто и в поле. На сквознячках. А они, бывало, в поясницу не один только радикулит надували, а еще и пульки. Свинцовые. Вы для интереса мою карточку полистайте, там про это не одна страница написана. Впрочем, вам, похоже, что контузия, что скарлатина…

Сто раз зарекался Сан Саныч не вступать в дискуссии на предмет доказательства своей непричастности к верблюжьему племени — нет, горбов не имел, в стаде не состоял, верблюжью колючку не жевал, в пустынях Средней Азии не пасся, хотя, представься такая возможность, плюнул бы в очередного обидчика с превеликим удовольствием. Сто раз зарекался, а на сто первый срывался.

— Зато здоровье у вас хорошее. Для вашего возраста просто-таки удивительное, — шел на мировую доктор.

— Вашими медицинскими молитвами, — отвечал Сан Саныч, претерпевая обиду. В конце концов, не вина врача, что он плохо разбирается в специфике давно отмерших организаций.

— Теперь вам осталось зайти в третий и седьмой кабинеты.

— Нет, спасибо, я уж лучше домой…

Перед подъездом, как всегда, торчал соседский охранник.

— Здравствуйте, Сан Саныч.

— Здоров. Все стены подпираешь?

— А как иначе? Работа такая.

— Ну-ну.

Лифт в подъезде доходил только до четвертого этажа. Лестница на пятый от стены до стены была перекрыта капитальной перегородкой с единственной из толстого металла дверью. Не лестница — армейский дот. Сан Саныч нажал на кнопку. За дверью долго гремели запоры.

— Это вы, Сан Саныч?

— Да я, я. Открывай скорее.

Дверь приоткрылась. Нешироко, чтоб человеку протиснуться. Очередной охранник быстро осмотрелся по сторонам.

— Нервные вы какие-то, ребята. Все чего-то боитесь, — в который раз удивился Сан Саныч, — война, что ли?

— Война не война, батя, а бывает, постреливают, — хохотнул охранник. — Ступай к себе да дверью не ошибись.

Сан Саныч отшагал еще один пролет, вытащил ключи.

— А, дедуля. — На лестничную клетку из-за еще одной бронированной двери высунулась голова соседа. — Давно тебя не видел. Уж думал, случилось что.

— Не дождетесь, — огрызнулся Сан Саныч.

— Да ладно ты. Никто на твою жилплощадь не претендует. Я и в своей еще всех комнат запомнить не успел.

Сосед был из новых. Он вселился сразу в три квартиры, которые соединил внутренними проемами, превратив в единые, немереного метража и удобств, апартаменты. Единственной не охваченной зудом строительной перестройки жилплощадью на площадке оставалась полуторка Сан Саныча.

— Ты никак опять, дед, в магазин ходил? — расстроился сосед, заметив в руке Сан Саныча пакет с хлебом. — Я же тебе сколько раз предлагал — если что нужно из продуктов, скажи экономке, она выдаст. У меня этого добра как в супермаркете. Только бесплатно. Ну а если пенсию получить, газету купить или еще чего — ребята сбегают. Они только рады будут косточки размять. Скучно им сидеть день-деньской перед закрытой дверью. Не стесняйся, дед. Обращайся в любой момент. По-простому, по-соседски. Зачем тебе надрываться, ноги топтать? Зачем лишний раз двери туда-сюда дергать? Открытая дверь по нынешним временам штука опасная. Чего тебе неймется? Сидел бы дома, телевизор смотрел, отдыхал от долгой трудовой жизни.

— С чего это вы стали так внимательны к нуждам простых пенсионеров?

— Так как же иначе? Я же в советской школе воспитывался, в пионерской организации. Октябрятскую звездочку в свободное от учебы и дворовых хулиганств время посещал. Тимуровцем был. Я и сейчас в душе пионер. Всегда ко всему готовый. Так что ты подумай, дед. А то как бы из-за твоих хождений не пришлось тебя отселять в ближние к природе районы.

— Не придется.

— Ладно, не обижайся. Слушайся добрых советов — и будешь жить как у Христа за пазухой и даже лучше.

Сан Саныч зашел в квартиру. И почти сразу же в дверь позвонили. На пороге стояла экономка, еле удерживающая в руках две заполненные продуктами сумки.

— Вам просили передать.

— Кто? Барин, что ли?

Экономка неопределенно пожала плечами.

— Скажи, что я держу английскую диету — ем только свое.

На кухне Сан Саныч приготовил обычную яичницу, подогрел хлебцы, поел. Больше до ужина делать было нечего. Разве на диване валяться да газеты пересматривать.

Находя себе работу, Сан Саныч вымыл посуду, полил кактусы, стоящие на подоконнике. Поливая, по привычке посматривал в окно. Хотя можно было и не смотреть, за последние двадцать лет уличный пейзаж особых изменений не претерпел. Все те же магазины, витрины и даже те же прохожие. Профессионально натренированная память Сан Саныча цепко держала информацию о людях. Любое хотя бы однажды виденное им лицо фиксировалось и откладывалось в памяти, как на почте корреспонденция «до востребования». Конечно, иногда и забывалась, но не раньше, чем проходили сроки давности. Этому Сан Саныча научила служба, этому его научила жизнь. Лет тридцать назад, работая нелегалом в неближнем зарубежье, он просто обязан был запоминать своих ближних и дальних соседей. Только так он мог обнаружить присутствие подозрительных лиц в своем окружении, только так мог распознать слежку. Провалился он быстро, но привычки остались надолго.

Вот эта бабушка жила в соседнем подъезде.

Эти два мальца в соседнем доме.

Эта парочка в квартале дальше.

Старик с собакой этажом ниже…

Все они мелькали перед окнами более или менее регулярно. Приходящие к ним гости или родственники появлялись реже, но всех их Сан Саныч запомнил в лицо. Все они, вместе взятые, составляли «фон безопасности».

А вот этого ожидающего кого-то на перекрестке парня он видел впервые. Случайный прохожий. Городская улица не колония строгого режима, куда случайным прохожим ход заказан. Мало ли кто и зачем может забрести в незнакомые переулки.

Так-то оно так. И забрести может незнакомец, и отдохнуть, опершись плечом на пыльную стенку, и по сторонам от скуки поглазеть. Может. Но не в этом месте! Уж больно оно удобно с точки зрения ведения слежки. Профессионально удобно. Классически удобно. Открытый обзор на три стороны, бытовая обоснованность местонахождения, насыщенность прохожими…

Но самое главное, что вчера на этом же самом месте стоял точно такой же парень. Просто так стоял. Как и этот. На лице нетерпеливое ожидание. Кажется, даже с цветами. О нем Сан Саныч вспомнил только сейчас. Вчера он его просто увидел, не придав данному факту никакого дополнительного истолкования. Вчера он о нем забыл. Сегодня вспомнил. Два разделенных временем события наложились друг на друга и соединились в единую цепь причинно-следственных связей. Вчера совпало с сегодня!

Интересно, неужели слежка?

И за кем они могут следить? Сан Саныч, отодвинувшись в глубь кухни, чтобы его не было видно с улицы, стал наблюдать. Это занятие было куда интересней тупого перелистывания вчерашних газет. Даже если выяснится, что все его подозрения не более чем игра расшалившегося воображения.

Цепким взглядом оставшегося не у дел, но не утратившего былых навыков профессионала Сан Саныч осмотрел прилегающую к дому территорию. Осмотрел, как учили: слева направо и сверху вниз, не пропуская ни единого метра подконтрольного пространства. Подозрение вызывали три человека — лоточница, как-то уж очень вяло продающая на развес конфеты, посетитель кафе, которого видно через мутное стекло, и сидящий в припаркованных к обочине «Жигулях» водитель.

Неужели все-таки слежка? Вечер обещал быть интересным. Сан Саныч притащил из комнаты кресло, подложил под его ножки, дабы увеличить высоту импровизированного наблюдательного пункта, несколько толстых книг, задернул наполовину шторы, уменьшая размеры смотровой амбразуры, переоделся в темную, менее отсвечивающую в полумраке одежду. Засада была подготовлена и даже благоустроена. Дело оставалось за малым — за внимательностью и усидчивостью охотника. Последнее гарантировалось возрастом наблюдателя. В молодости самым сложным для Сан Саныча во время проведения наблюдательных операций было высидеть несколько часов подряд на одном месте, не отводя глаз от заранее намеченного участка местности, не разговаривая, не дымя в рукав армейской махрой и даже лишний раз не шевелясь из-за опасения демаскировать НП перед противником. Тогда он предпочитал две разведки боем одному наблюдению. С возрастом все изменилось.

Конечно, Сан Саныч чувствовал в своих действиях некоторый налет комичности, но, с другой стороны, человек он свободный, пенсионный и имеет право развлекаться так, как нравится. Кто-то играет в домино, кто-то — в слежку. Последнее для окружающих даже предпочтительней — меньше шума.

Медленно покачиваясь из стороны в сторону для увеличения сектора обзора, Сан Саныч, сам того не заметив, уснул. Что поделать — года. Да и нынешний его наблюдательный пункт мало напоминал те, наскоро отрытые в раскисшем грунте окопчики, где приходилось, скрючившись на подстеленных под живот ветках и плащ-палатках, иногда чуть не по уши в воде, вылеживать дневные часы своей наблюдательной вахты. Смена приходила только в темноте. Если вообще приходила.

Те условия, с точки зрения несения службы, были более удобны, хотя бы потому, что меньше располагали ко сну.

Сан Санычу снились погибшие бойцы и командиры, всполохи осветительных ракет, взрывы, слепые, ощупывающие передний край, пулеметные очереди — страшная реальность его далекой молодости. События нынешнего дня разбередили воспоминания.

Разбудил Сан Саныча гудок прошедшей под окнами машины. Он вздрогнул, кашлянул и проснулся. Фронт стремительно отлетал в небытие вместе с блиндажами, колючей проволокой, запахом гари и котелком с пшенной кашей. Ушли окопы, однополчане, повар, нейтральная полоса. Остался запах каши. Кто-то из нижних соседей готовил еду, о чем информировал весь подъезд посредством вытяжной вентиляции, располагающейся в каждой кухне.

Сан Саныч не сразу сообразил, что он делает в темноте, на кухне, в кресле, которому надлежит стоять в комнате.

Ах да, кажется, он играл в полкового разведчика, а это кресло исполняло роль НП.

Как всегда после сна, жизнь выглядела много скучнее и прозаичнее, чем до него. Сильно затекла шея, по правой ноге мелкими скакунами пробегали мурашки.

— Что-то я совсем на старости лет из ума выжил, — проговорил Сан Саныч, с трудом распрямляя позвоночник, — в шпионов играть начал. Тоже мне, Монтесума Ястребиный Коготь. О-ох…

Еще с минуту поразмышляв о старческом маразме, заставляющем более чем взрослых дяденек играть в детские игры, он встал и пошел включать свет, чтобы начать готовить обычный для него ужин.

Он встал, но до выключателя не дошел. Он случайно взглянул в окно.

На углу, за которым он вел наблюдение, стоял человек! Нет, не тот, но из той же команды. Тот, который ранее сидел в машине.

Он все еще стоял!

Сан Саныч стряхнул остатки сна и, сместившись вдоль окна, взглянул на прижавшуюся к фонарному столбу машину. В машине сидел дневной наблюдатель. И лоточница. Лениво поглядывая по сторонам, они жевали конфеты, выбрасывая фантики через полуоткрытые окна на мостовую.

Сан Саныч верил в случайность, но не в ту, что способна собрать в одной машине трех незнакомых людей. Это была не случайность. Это была слежка. Причем дрянная слежка! Непрофессиональная. Разумным был только выбор места. Все прочее — типичное дилетантство. Вычислить шпиков было по силам любому более или менее сведущему в наружном наблюдении специалисту. У них даже не хватило ума на то, чтобы не собираться вместе!

Кого же они пасут? По всей видимости, таких же лохов, как они сами, раз их до сих пор не потревожили. Работа спецслужб здесь исключается. Их так легко «срисовать» не удалось бы.

Кто же их интересует?

Скорее всего кто-нибудь из богатеньких. Возможно, даже сосед. Почему бы и не сосед? Чем не лакомый кусочек? Надо будет его предупредить. Если, конечно, все это: слежка, люди и машина — не продолжение сна на заданную разведтему. Старость она не радость — от нее и не таких фокусов ожидать можно. Ладно, утром посмотрим. Утро вечера мудренее.

Глава 2

Утром Сан Саныча разбудил грохот. Кровать подпрыгнула под ним, словно норовистый конь, со стен посыпались полки, на кухне загремели кастрюли и сковородки. Брызнули с потолка стекла — все лампочки в люстре разорвались разом с резким хлопком. Потянуло гарью.

Сан Саныч довольно в своей жизни наслушался взрывов и теперь мгновенно, почти безошибочно определил — граната! Где-то рядом рвануло не меньше чем полкило тротила.

С лестничной площадки послышались крики.

Сан Саныч натянул брюки и прошел в коридор. Входной двери не было. Из дверного косяка торчала щепа и вырванные с корнем петли. Пол был завален штукатуркой и кусками сухой краски. Недавно отремонтированная лестничная клетка была изуродована до состояния археологических руин. На нижних ступенях, катаясь в пыли, зажимая рану на ноге, кричал и матерился охранник. Из двери напротив валил дым.

Не успел Сан Саныч предупредить соседа. Утро не оказалось мудренее вечера. Утро оказалось кровавее.

Споро подъехали пожарные, милиция и «Скорая помощь». Из квартиры на носилках вынесли соседа, точнее, то, что от него осталось, трупы охранника и экономки и какую-то изуродованную, но живую молодую женщину.

Милиционеры заталкивали в квартиры высыпавших на лестницу любопытствующих жильцов.

— Граждане, оставайтесь дома. Не мешайте работать следствию.

Милиционерам Сан Саныч показал свое ветеранское удостоверение и спросил, работает ли до сих пор на Петровке его ученик Трегубов. Милиционеры сказали, что работает, и попросили описать все известные, способные заинтересовать следствие факты на отдельном листе.

Чуть позже они послали двух не задействованных в деле сержантов поправить Сан Санычу дверь. В общем, ребята оказались, что называется, своими и даже разрешили бывшему коллеге участвовать в осмотре места происшествия.

При осмотре Сан Саныча поразили даже не последствия взрыва, их он видел на своем веку немало, а остатки обстановки, по которым угадывался изначальный интерьер квартиры. Обстановка была шикарная, в стиле сказок Шехерезады. Ну или чуть пороскошней. Средства на подобные излишества невозможно было добыть честным путем. И нечестным тоже. Такие деньги можно было раздобыть только изощренно преступным путем.

«Может, и к лучшему, прости Господи, что я его не успел предупредить, — подумал Сан Саныч. — Может, есть в том какая-то высшая справедливость? Правда, экономка… Она-то здесь при чем?»

Подъезд силами бригады привлеченных дворников прибрали. Кровь замыли. Вход в квартиру почившего нувориша опечатали.

В подъезде произошли изменения. Телохранители куда-то исчезли. Дверь, ведущая на пятый этаж, осталась открытой. А потом и саму дверь сняли и куда-то уволокли. То ли дворники, то ли предприимчивые жильцы.

Жизнь быстро втянулась в обычную колею. Сан Саныч, как и прежде по утрам, жарил яичницу и поливал кактусы. Он поливал кактусы и посматривал в окно, где видел все тот же привычный пейзаж. Как будто ничего и не случилось. Как будто здесь, в подъезде, в двадцати шагах от поливаемых кактусов совсем недавно не лишили жизни нескольких человек.

Наверное, такова природа человека — вымарывать из памяти неприятные для него события. Наверное, это нормально — забывать то, что не хочется помнить. Словно не было взрыва, словно не стоял на том углу подкарауливающий чужую жизнь убийца, а возле фонаря — машина…

Машина?

Сан Саныч замер. Вода из лейки мимо кактусов лилась на подоконник, на пол.

Машина стояла на том же месте!

Та же машина!

Этого полковник понять не мог. Преступление уже произошло, все, кому назначалось погибнуть, погибли. К чему возвращать сюда машину? Зачем рисковать тем, что какой-нибудь случайный зевака опознает тебя? Зачем наводить на след милицию?

Непонятно.

Может, действительно верна легенда, что преступник всегда возвращается на место преступления? Хотя в своей практике Сан Саныч с подобными примерами не сталкивался и считал, что это досужая выдумка романтически настроенных писателей. Преступник бежит с места преступления. В чащобы, в урманы, за кордон. Подальше от цепких глаз следователя.

Но почему вернулись эти? Вернулись, несмотря на опасность. Несмотря на то, что следствие в разгаре и каждый день здесь рыщет следственная бригада!

Может, они что-то ищут? Может, они для того и взорвали соседнюю квартиру, чтобы впоследствии что-то изъять из нее?

Но тогда почему они объявились так рано?

Загадка.

Сан Саныч вновь оборудовал свой наблюдательный пост. Но теперь он обустраивал его с еще большей тщательностью, чем раньше. Теперь он знал, что слежка не плод его больного воображения и что противник его не бойскаут, играющий в казаки-разбойники. В этой войне бомбы были настоящие. И трупы настоящие.

На этот раз слежка велась не столь топорно. Шпики в одном месте для того, чтобы пожевать конфеты, не сходились и подолгу на отведенных им площадках не застаивались. Наблюдатели постоянно перемещались, вертя своеобразную карусель. Это уже было похоже на работу.

Через сутки Сан Саныч убедился, что вектор интереса слежки не изменился. Внимание шпиков привлекал все тот же подъезд. Похоже, одного только взрыва преступникам показалось мало.

Пора было обращаться за помощью к сослуживцам.

Сан Саныч взял хозяйственную сумку и отправился в магазин за покупками. Он пошел в магазин, но пришел в бюро пропусков одного почтенного, к которому когда-то имел отношение, учреждения.

По местному телефону отставник-полковник набрал известный ему номер и прижал трубку к уху. Далеко не все из его коллег вышли в тираж. Кое-кто еще продолжал тянуть служебную лямку. К кому, как не к ним, обращаться за помощью.

— Дежурный прапорщик слушает!

— Здоров, прапорщик! Соедини-ка меня с шефом.

— Кто его спрашивает?

— Скажи, Саныч. Просто Саныч. Он поймет.

— Генерал будет завтра утром. Я доложу ему о вашем звонке.

— Да ладно, не напрягайся. Я сам утром позвоню.

В конце концов несколько часов ничего не решают. А нижние чины рациональней растрясать с помощью высших. Сверху капать — это вам не снизу брызгать. Заоблачная капель много доходчивей самого отчаянного бултыхания в низах. Приди Сан Саныч к следователям, его, наверное, выслушают, но сделать ничего не сделают. Кому нужны измышления выжившего из ума пенсионера, когда реальных дел невпроворот? Нет, тут без генеральского цеу не обойтись.

В первом попавшемся на пути универсаме Сан Саныч заполнил сумку — не с пустыми же руками возвращаться — и побрел обратно к остановке. Автобус подошел быстро. Полковник сел и задумался о том, кого бы еще подключить к делу, если генерал по тем или иным причинам не сможет ему помочь.

На следующей остановке в автобус ввалилась толпа контролеров, профессионально, словно группа захвата, блокировала входные двери, пошла по салону.

— Граждане, приготовьте проездные билеты!

Контролеры, споро рассортировывая пассажиров на обилеченных и «зайцев», приблизились к Сан Санычу.

— Ваш билетик?

Сан Саныч не понял.

— Что?

— Билетик ваш. Или проездное удостоверение.

— Да вы что, ребята, я же пенсионер.

— Тогда пенсионную книжку.

— А моего лица вам недостаточно? И вот этих седин? Могу еще показать анализ мочи. Он у меня соответствует возрасту. С подростковым не спутаешь.

— Вы лучше билет покажите. Прокомпостированный.

— Вы что-то, ребята, видно, недопонимаете. Я уже двадцать лет имею право ездить на городском транспорте бесплатно. Я пен-си-о-нер!

— Понимаем, не понимаем, наше дело маленькое: есть билет — езжай, нет — выходи. Все остальные вопросы — к начальству.

— А где начальство?

— На конечной остановке.

Делать нечего, пришлось ехать. Не врукопашную же с должностными идиотами вступать?

На конечной остановке разбираться долго не пришлось.

— Вы что, парни, охренели? — обалдело начальство при виде безбилетного улова. — Вы что, не видите, что этому «зайцу» в обед исполнилось сто лет? Вы что, хотите смертный грех на душу взять?

— А кто их разберет? Вы сами, когда инструктировали, говорили…

— Говорили, говорили… В слесарную яму вас надо, а не на контроль. Тоже мне деятели. Живого «зайца» от полумертвого пенсионера отличить не могут! Извиняй, дедушка. Перестарались пацаны. У них, сам видишь, умственное созревание за половым не успевает. Девочек от старушек с грехом пополам отличать научились, а юношей от стариков еще нет. Вы подождите с часок, мы вас обратно на машине доставим. Уж коли виновны.

— Да ладно, я как-нибудь сам доберусь.

Домой Сан Саныч добрался только через полтора часа с напрочь испорченным настроением. Не в его возрасте такие экскурсии совершать.

Не переставая ворчать и ругаться, Полковник прошел на кухню. Его приученный к порядку желудок давно требовал горячей каши. А зад — мягкого кресла.

Поставив на огонь воду, Сан Саныч вытащил из шкафа металлическую коробку с крупой и снял крышку.

«Два стакана на литр воды, — повторил он про себя рецептуру, — масло, соль по вкусу. Аппетит по настроению».

Сан Саныч нашел стакан и глубоко погрузил его в крупу. Погрузил, но не вытащил наружу и не опрокинул над кастрюлей с водой. Что-то затормозило его действие. Какое-то смутное подозрение. Или предчувствие.

Он убрал руку и задумался. Многолетняя практика оперативной работы научила его доверять предчувствиям. Даже самым на первый взгляд неаргументированным.

Что заставило его остановиться? Странный, донесшийся с лестничной площадки звук? Вид коробки с крупой? Запах газа? Запоздало осознанная информация, полученная на подходах к дому? Что?

Сан Саныч постарался восстановить в памяти события последнего получаса: зашел в подъезд, поднялся на лифте до четвертого этажа, прошел еще один марш пешком, открыл входную дверь… Вроде все чисто. Все как обычно. Потом: коридор, ванная, кухня, газ, крупа…

На крупе он и споткнулся. На крупе…

Сан Саныч еще раз внимательно осмотрел коробку, пошевелил крупу пальцем, попробовал на вкус. Нормальная крупа. Сухая. Точно такая, как была в последний раз…

В последний раз? Вчера, нет, позавчера он точно так же зачерпывал ее стаканом и сыпал в кастрюлю…

Он зачерпывал ее!

А где же воронка от выбранной крупы? Ямка где?!

Сан Саныч очень осторожно снял остальные коробки и откинул крышки. Поверхность круп была ровной, какой она бывает, если коробку аккуратно потрясти в руках.

Она не могла быть такой!

Но была!

Это могло означать только одно — крупы кто-то высыпал из коробок, а потом ссыпал обратно. Это означало, что в квартире Полковника побывал посторонний.

А если это просто невнимательность? Если он сам перетряс их, прибираясь на кухне, и забыл об этом? Нельзя делать вывод, основываясь только на одном наблюдении. Необходимо искать новые подтверждения возникшим подозрениям. Так учили их в полковой разведке и потом всю жизнь, во всех прочих разведках и спецотрядах. Истина есть сумма доказательств!

Надо искать доказательства. Или их отсутствие.

Сан Саныч еще раз обошел всю квартиру, но уже не как ее хозяин, а как следователь. И не просто как следователь, а как следователь, от успехов расследования которого зависела вся его карьера, вся его профессиональная честь. Он прошел квартиру чуть ли не ползком, осматривая каждый сантиметр пола, заглядывая под каждый стул, ковыряясь в каждой соринке.

Он осмотрел все и убедился, что в квартире побывал посторонний.

В коридоре он нашел кусочек отлетевшей от обуви земли, видом и цветом не соответствующий местам, где он бывал. Он вообще последнее время по земле не ходил — только по асфальту.

Обратил внимание на сдвинутую под ванной банку с краской, которой он не касался месяца четыре. Кольцо свободного от пыли пола не совпадало с донышком банки. Ее подняли, но поставили чуть небрежно.

Он обратил внимание еще на десяток изменений в местоположении известных ему вещей. Миллиметровых изменений. Но все-таки изменений.

В доме был посторонний. Вне всяких сомнений!

Но зачем? И когда?

Когда — все просто. Не позже чем три часа назад. Комочек земли с обуви еще даже не успел подсохнуть и рассыпаться в пыль. Скорее всего даже два часа назад. Когда Сан Саныча мурыжили нерадивые контролеры. Контролеры?

Нерадивые?

А может, очень даже радивые? Может, даже ретивые!

Черт возьми! Как же он сразу не догадался? Абсолютного на вид пенсионера пацаны-контролеры волокут на край города только для того, чтобы принести ему, голосом вышестоящего начальства, извинения! Ерунда какая-то.

Или чей-то злой умысел? Именно умысел!

Им нужны были эти два-три часа отсутствия хозяина в его собственной квартире. Им необходимо было время для работы. Где его взять, если ответственный квартиросъемщик пенсионер и более чем на тридцать минут свою берлогу не покидает? Как изолировать от собственных квадратных метров? Только травить как «зайца» контролерскими «собаками». Подобное происшествие потерпевшего возмутит, но подозрений не вызовет. Причем чем больше возмутит, тем больше не вызовет. Сильные эмоции не способствуют рассудочности.

И главное, как славно неизвестные злоумышленники подгадали время незваного визита. Дверь, перекрывающая ход с четвертого этажа на пятый, убрана, охрана отбыла в неизвестном направлении по причине отсутствия необходимости кого бы то ни было охранять, соседей на лестничной клетке нет. Выламывай дверь — никто не помешает, никто не заметит. А если и заметит, то после имевшего места инцидента со взрывом побоится нос за порог высунуть.

Ах, как вовремя случилось покушение! В пору до земли поклониться преступникам, ведущим свои бесконечные разборки. Так вычистить подходы к объекту! И так к месту!

Вот именно, к месту! Вчера взрыв — сегодня обыск. Тютелька в тютельку!

А если довести эту мысль до логического конца? Если на секунду представить, что мафиозной разборки не было? Если допустить такую безумную мысль?

Тогда все встает на свои места. Тогда понятно, почему слежка была продолжена после того, как разборка состоялась, зачем вошли в автобус липовые контролеры, по какой причине прогремел взрыв.

Взрыв расчищал подходы к объекту интереса. Не более того! Взрыв устранял с пути злоумышленников непреодолимое препятствие в виде дополнительной двери и неусыпно бдящей за ней охраны. Невероятно?

Но очень похоже на правду. Иначе зачем неизвестным преступникам обыскивать квартиру не имеющего никакого отношения к преступной деятельности жильца?

Отсюда следует, что сосед, и его телохранители, и экономка, и неизвестная женщина пали жертвами интереса к персоне Сан Саныча. Как ни дико это звучит.

Единственное обстоятельство, которое может опровергнуть данное логическое построение, — это обыск соседней квартиры. Обыск после взрыва.

Сан Саныч вышел на лестничную клетку и внимательно изучил замки, петли, печати на двери.

Нет, дверь не вскрывали. Это было абсолютно точно. Значит, преступников интересовала не эта, а противоположная квартира. Квартира Сан Саныча.

Но какого же масштаба тогда должен быть этот самый интерес, если во имя его легко пожертвовали тремя жизнями?

Сан Саныч надолго задумался. Знакомство с людьми, способными ради того, чтобы покопаться в чужих вещах, на тройное убийство, лично ему ничего доброго не сулило. Это были очень страшные люди. И ставили они перед собой очень страшные цели. Но какие?

На этот вопрос у Сан Саныча не было ответа. В его квартире не хранились мешки с наркотиками и не было припрятано золото партии. Единственный из имеющихся в его распоряжении драгметаллов помещался у него во рту в виде золотой коронки. Но вряд ли из-за этих трех граммов преступники будут пулять в окна из гранатометов.

Что еще может интересовать злодеев? Информация? Но что он может знать такого, за что не страшно литрами разливать чужую кровь? Секреты, в которые он посвящен, давно устарели. Сегодня гораздо более секретные сведения публикует любая мало-мальски уважающая себя газета. Чужие секреты?

Может быть. Их Сан Саныч знал немало. Но максимум, на что они тянули — это на одну куриную смерть. Но никак не на человеческие. Чужие секреты, о значимости которых он не догадывается?

Это уже теплее. Такое возможно. Лет пять-семь назад один из бывших сослуживцев, вернее даже учеников Сан Саныча, передавал ему на хранение пакет, который он оставил у себя до времени, надежно припрятав на случай проникновения в квартиру воров. Сослуживец с тех пор не объявлялся, о пакете Сан Саныч благополучно забыл.

Может быть, он?

Правда, ни о чем таком сослуживец не предупреждал. Просто просил спрятать. Неужели в столь непритязательном на вид конверте заключена такая разрушительная, что двери вылетают, сила? Тогда лучше от него избавиться.

Сан Саныч вытащил старую записную книжку и нашел нужный номер.

— Ивана Степановича можно? — попросил Сан Саныч.

В трубке никто долго не отвечал.

— Ивана Степановича нет.

— Тогда я с вашего позволения позвоню попозже.

— Ивана Степановича вообще нет. Он умер.

— Когда?

— Месяц назад.

— Извините за бестактность, но нельзя ли спросить, от чего. Я его старый сослуживец.

— Мне бы не хотелось об этом говорить.

— И все же я вас очень прошу. Мы вместе работали. Прекрасно знали друг друга…

— Он погиб. Его убили. Извините.

Гудки.

Сан Саныч положил трубку. В сплошном частоколе не имевших ответа вопросов объявилась брешь. Но это не радовало.

Неужели четвертый труп? Ради какого-то миниатюрного конверта?

Нет, не верится. Скорее всего это просто совпадение. Вполне вероятно, что все эти события: слежка, взрыв, обыск, конверт, смерть сослуживца, его передавшего, — отдельные, никак не связанные друг с другом события, нелепо объединенные фантазией находящегося не у дел и от того скучающего пенсионера. Наверное, это все-таки более вероятно, чем замысловатый заговор с пакетами и убийствами. Все в жизни обычно имеет простое объяснение. Это Сан Саныч помнил еще со времен службы.

Но тем не менее информацию следовало проверить. Другой все равно не было.

Сан Саныч связался с сослуживцами.

Полученная информация сразила его наповал.

Его ученик и сослуживец не просто погиб. Он был похищен неизвестными людьми, находился в неустановленном месте несколько недель и, наконец, был обнаружен в ста километрах от города в заброшенном и заполненном водой песчаном карьере. Его труп был изуродован до неузнаваемости. Медицинская экспертиза установила, что все эти бесчисленные телесные повреждения он получил еще живым! Все эти недели его беспрерывно и жестоко пытали. Кроме того, неустановленные преступники в первые после его исчезновения часы и дни перетряхнули его квартиру, дачу и квартиру матери.

Преступники явно что-то искали.

От такой информации Сан Саныч отмахнуться уже не мог.

Возможно, преступники вели поиск именно того, что хранилось в квартире Сан Саныча. Вопрос — ищут они наверняка или только предполагают, что это что-то может находиться у него?

Скорее всего предполагают. Иначе действовали бы более решительно и целенаправленно. Скорее всего они проверяют всех друзей и сослуживцев покойного, которым он мог доверить свой секрет. Сан Саныч был только одним из многих. Поэтому и следили, вместо того чтобы нагло вломиться в интересующую их квартиру. В свою очередь, недавний взрыв сигнализирует о том, что круги сужаются, что прочие претенденты один за другим отпадают. Ради одного из многих трупы наваливать не будут. Многих не осталось. Осталось несколько. И Сан Саныч среди них.

Все это говорит о том, что скоро последует новый визит. И уже не такой вежливый.

Все говорит о том, что во имя сохранения спокойной старости пора переходить от томной созерцательности к решительным действиям. А то как бы не пришлось раньше времени повстречаться с Иваном Степановичем.

В первую очередь следовало определить круг интересов преступников. К кому еще они проявили свое небескорыстное внимание?

Сан Саныч связался со своими друзьями-приятелями. Все они хорошо знали и Ивана Степановича.

— Хочу, мужики, вас в городки поиграть пригласить. Косточки на старости лет поразмять. А то, поди, вы плесенью давно взялись?

— Да ты что, Сан Саныч! Вспомнил! Мы биту сто лет в руках не держали. Уволь от таких испытаний.

— Буде прибедняться-то, — не принимал Сан Саныч на веру сетования о вконец износившемся здоровье. — Кабы я вас на баню с девочками скликал, поди, отыскались бы силенки. Поди, молодыми козликами бы поскакали?

— Сравнил тоже — то ли палку в деревяшки бросать, то ли… спинку парить, — хохотали ветераны.

— В общем, жду. И наперед предупреждаю — добром не придете, всей командой в гости завалимся, все продукты, спиртное и курево истребим.

— Ладно, черт с тобой, если ты такой банный лист.

— Такой, такой. На то у меня свои причины имеются.

— Так бы сразу и говорил.

Глава 3

На городошную площадку ветераны подтягивались вразнобой. О былой пунктуальности речи не было.

— Пока собирался, пока спортивный костюм искал…

— Внуки вцепились, куда да куда идешь — не оторвать…

— У меня же процедуры…

Это раньше на сборы требовалось три минуты — только портянки на ногу намотать да пистолет в кобуру засунуть.

— Ну показывай, где здесь твой палкодром?

Пока разбирали биты, пока ставили фигуры, Сан Саныч аккуратно выяснял, не случались ли с его товарищами в последнее время какие-нибудь происшествия. Например, не забирались ли воры, не торчали ли у подъезда подозрительные люди.

Нет, все было как обычно. Нормально.

Покидав с полчаса биты, старички утомились и потянули из заплечных торб заранее припасенную снедь. Разложили продуктовый запас на траве на газетках, сели вокруг.

— Ну прямо отдых после боя, — хмыкнул кто-то. — Разве только фронтовых ста грамм не хватает.

— Не хватает — сбегаем!

— Кончай бузить, Борис. Какие сто грамм! От силы десять и те наружно, на ягодицу, перед уколом.

— Ладно, хватит трепаться. Давай, Полковник, выкладывай.

— Что выкладывать-то? Все уже на столе.

— Не хочешь ли ты сказать, что выманил нас сюда исключительно для спортивных упражнений и пикника на свежем воздухе?

— Врать не буду, корысть имеется. Но какая — сказать пока не могу. Уж извиняйте. Сам еще во всем до конца не разобрался. Единственно, что попрошу, постарайтесь на денек, на два из квартир своих уехать. Шуму перед отъездом побольше поднимите…

— Проверка на вшивость? Провоцирована противника с целью выявления слежки? Не перегибаешь, Полковник? Кому и для каких целей может понадобиться жилище выживших из ума стариканов?

— Мое, кажется, уже понадобилось.

— Ладно, будем считать, что ты знаешь, что делаешь. Так и быть, съездим на огороды, грядки пополем.

— Контроль твой?

— Что вы. Мне дай бог со своими делами управиться. Вы уж как-нибудь сами расстарайтесь.

— Понятно. Лови того, не скажу кого, не скажу где, полагаясь исключительно на свои силы. Словишь — устная благодарность командования. Упустишь — трибунал. Все в лучших традициях фронтовой разведки.

— Формы связи?

— Телефон, естественно, без деталировки и оздоровительно-спортивные мероприятия.

— Частые?

— Что частые?

— Сомнительно-оздоровительные мероприятия?

— По мере необходимости.

— Похоже, мы станем заядлыми городошниками, век бы этих палок в руках не держать.

— Скажи спасибо, что он не выбрал в качестве общего увлечения бег на сверхдальние дистанции…

Дома Сан Саныч вскрыл тайник, вытащил находившийся в нем конверт. Обыкновенный конверт, без надписей и штемпелей. Конверт, который никто никогда никуда не отправлял. Ножом Сан Саныч вспорол защитный полиэтиленовый мешок и конверт, вытряхнул тонкую коробочку, спаянную из двух тонких металлических пластин, с залитой застывшим клеем прорезью в верхней части.

— Упаковка прямо-таки сказочная: в сундуке — ларец, в ларце — яйцо, в яйце — игла, в игле — ни хрена, — тихо злился Сан Саныч, ковыряя ножом корочку клея.

Из защитного чехла вывалилась компьютерная дискета. Самая обыкновенная. Вроде тех, что большинством населения используются для электронных развлечений.

«Так вот из-за чего разыгрался весь этот кровавый сыр-бор, — размышлял Сан Саныч, вертя дискету в руках. — Хочется надеяться, что здесь записан не вариант игры в крестики-нолики».

Сан Саныч перебрал в памяти всех имевших доступ к компьютерам знакомых, которые могли бы помочь ответить на этот вопрос. Частные владельцы отпали сразу. Во-первых, не хотелось подставлять под возможный удар своих близких друзей. Во-вторых, Сан Саныч хоть и не был спецом в электронике — всю свою жизнь обходился вечными перьями, карандашами да собственной памятью, но детективные книжки почитывал и знал, что с работающего компьютера можно запросто снять информацию, подключившись, например, к электрической сети. Ему нужен был компьютер, установленный в защищенном помещении. Лучше бы в УВД. Но можно, например, и в банке. Визит в банк все-таки менее подозрителен, чем в родные пенаты.

Сан Саныч поднял телефонную трубку.

— Сбербанк? Мне бы Степанова. Ах, их трое? Тогда того, который по перегоревшим чайникам и вычислительной технике.

Степанов? Сан Саныч беспокоит. Как так не узнаешь? Когда в щекотливом деле поспособствовать — узнаешь, а когда долг платежом красен — нет! Лет десять назад ты на память не жаловался. Вот-вот. Я и есть.

Дело у меня к тебе на полмиллиона дореформенных рублей. Приемник у меня наградной, с подписью министра нашего, разговаривать отказывается. В мастерскую отдавать опасаюсь, чтобы надпись сердцу дорогую не попортили. На тебя вся надежда. Поспособствуешь? Нет, ко мне заходить не обязательно. Я сам как-нибудь до тебя дотопаю. В моем возрасте каждый пройденный шаг — это шаг от инфаркта. Скажи там охране, чтобы пропустили.

В Сбербанке Сан Саныч вокруг да около ходить не стал.

— Слушай, Степанов, не в службу, а в дружбу, запусти мне вот эту дискету на экран.

— А что там?

— Да игра одна такая, сексуальная. Расчлененка. Там кто-то голую бабу на куски изрезал, а мне ее надо снова по частям собрать. Интересная игра. Отставникам-пенсионерам УВД нравится. Говорят, навевает воспоминания. Вот хочу попробовать. А то как-то неудобно отставать от новых веяний. А ты пока где-нибудь в приемнике поковыряйся. Лады? Напиши, какие кнопки нажимать, и ступай себе.

Ступай, ступай. Неудобно мне такими развлечениями под чужим приглядом заниматься. Все-таки баба, хоть и изрезанная. А я как управлюсь — тебя кликну.

Прочитывая написанные Степановым на бумажке команды, Сан Саныч с грехом пополам вывел информацию, заключенную в дискете, на экран. Информация была — ложись и помирай. Что четверо человек уже и сделали. Похоже, его ученик был не промах и перед уходом из соответствующих органов передрал несколько десятков досье, заведенных на некоторых начинавших набирать тогда силу политиков. Для чего он это сделал и как сделал, спросить у него сейчас было невозможно.

Перелистывая электронные страницы, Сан Саныч то и дело натыкался на известные лица. То, что он узнавал о них, несомненно, могло способствовать их еще большей известности. Но со знаком минус.

С жирным знаком минус.

Этот, будучи борцом за идею, а в дальнейшем диссидентом, добровольно пошел в сексоты и благополучно накатал полета доносов на своих соратников и друзей. Что не помешало ему, уже из-за границы, громогласно клеймить палачей, заковавших его соратников и друзей на основании и его тайных показаний в кандалы.

Другой и вовсе стал отщепенцем общества по служебной обязанности и наущению вышестоящего начальства. В дальнейшем ему так понравилась игра в революционную деятельность, что он забыл первоначальную цель своего задания и с увлечением окунулся в политические интриги, не забывая при этом бомбардировать начальство просьбами об изъятии из архивов порочащих его материалов. Просьбы он подкреплял деловыми с многими нулями предложениями.

Еще один попался на крючок органов по причине своей половой невоздержанности, выразившейся в совращении малолетней родственницы в особо извращенной форме, вкупе с ее не отличающейся сексуальной разборчивостью мамашей. Уголовное дело замяли взамен принятия помилованного преступника в штат секретных сотрудников.

Еще один…

Еще…

И еще… На остальных у Сан Саныча уже не было времени.

Как же такая информация до сего дня не всплыла на свет божий? Кто же ее так умело притопил, что даже малого кончика не показалось на поверхности бушующего океана политических страстей?

Или ее вовремя изъяли из архивов соответствующих органов? Вполне вероятно. Для того революции и делаются, чтобы кто-то, воспользовавшись общей суматохой, мог разрешить свои личные дела. Наверное, поэтому и первые залпы революционных орудий, и первые пожары, как правило, случаются не подле казарм и арсеналов, а все больше в государственных и полицейских архивах. И воды для пожарных брандспойтов, как назло, не находится, и связь, чтобы подмогу вызвать, не работает. Специфика такая революционная. Первый снаряд — непременно в информацию. Всегда так было. И во французскую революцию, и в семнадцатом году, и в нынешние, не такие кровавые, но почему-то тоже с пожарами и перекрытой водой.

Горит бумага. Пепел, беспамятство.

Возможно, и эта сгорела. Или «пришла в негодность в результате размокания при затоплении помещения архива прорвавшимися фекальными водами». И такое случается. Даже если к архиву не подходит ни единая труба и располагается он на чердаке.

Та сгорела. А эта, несанкционированно скопированная, сохранилась. Дорогого же она теперь стоит. И главное, покупателя искать не надо. Вот он, покупатель, — на этих страницах, сумрачно глядит с фотографий. Этот не поскупится. Этот даст полную цену. Только попроси.

Уж не для этих ли целей дублировал архивы ученик Сан Саныча? Не для создания ли предпосылок семейного финансово-материального благополучия поколений эдак на сто вперед? Но почему тогда не сторговался?

Или он преследовал какие-то политические цели?

В любом случае он высунулся. Ведь узнали же как-то преступники о существовании дубль-архива. Значит, где-то проговорился…

Сейчас гадать бессмысленно. Сейчас надо думать, что с этим делать.

Времени прочитывать весь архив у Сан Саныча не было, да и не интересны ему были чужие тайны. Он не прачка, которой по должности положено перетряхивать да перестирывать не принадлежащее ей грязное белье. Много знаешь — грустно живешь. И мало.

И тех немногих сведений о не сходящих с экрана телевизора политических деятелях, с которыми он успел ознакомиться, хватало с избытком, чтобы потерять веру в человеческую порядочность.

Сан Саныч выключил компьютер.

— Как успехи на игровом фронте? — поинтересовался подошедший Степанов.

— Нормальные успехи. Деваха получилась замечательная. Роскошная деваха. Такие формы, что чуть из экрана не вываливаются. Одну деталь, правда, я куда надо пристроить так и не смог, ну да она мне по моему возрасту и без надобности. Мне уже процесс важен, а не результат. А у тебя что?

— Все в порядке. Работает приемник. И работал. Вы просто батарейки наоборот вставили.

— Надо же! Я думал, мне электронщик требуется, а выходит, окулист. Плюс от минуса не отличил! Не там поломку искал.

— Я приемник почистил, новые элементы вставил, так что теперь месяца два проблем не будет.

— Вот это славно. Вот за это спасибо. Если еще что сломается или новую игрушку какую-нибудь добуду — сразу к тебе. Не прогонишь?

— Что вы, Сан Саныч. В любое время!

— Вот и славно.

Глава 4

Первые результаты появились через неделю.

— Алло, Саныч? Тут такое дело, гости ко мне приезжали. Из Тамбова. Те, которых я ждал. День побыли и съехали. Я с ними даже толком не пообщался. Торопились очень. А так больше никаких новостей. Нормальная скучно-пенсионерская жизнь. От завтрака до ужина.

— Так, может, разнообразим жизнь? Может, встретимся, пообщаемся. Мне вот новые городошные биты привезли. Покажу.

— Ну да, я все забываю, что вхожу в команду кидал-пескосыпов… Биту, говоришь? Биту обязательно! Бита — это первое дело. Это даже интересней ишиаса. Где встретимся, тренер?

— Давай в сквере возле кинотеатра через час.

— Согласен. Палки принести не забудь… Через час ветераны городошного спорта с неподдельным интересом крутили в руках обитую вкруговую полосами металла биту, восхищенно прицокивая языками.

— Ай бита! Ну и бита! Прибить бы кого этой битой.

— Ты сильно-то не резвись, — притормаживал Сан Саныч.

— Я же по делу. Я же про биту! Исключительная бита! Прямая. Круглая. Деревянная.

— О деле давай, клоун.

— А дело у нас одно — городошное. Палки ставить, палки бросать.

— Тьфу на тебя.

— Ладно, тренер. Расслабься. А то желчь разольется.

В общем, съехал я два дня назад к старинным приятелям в славный город Ярославль. Родственников, естественно, с собой прихватил. Сборы-проводы развел, разве только духовой оркестр не приглашал. Всем соседям наказал за дверью присматривать, газеты из почтового ящика вынимать. Со всеми сослуживцами по телефону попрощался. Короче, известил о своем отбытии полгорода.

При уходе на входную и наружные двери поставил меточки. Самые примитивные — мелкий сор придвинул, согнутые пополам волоски в щель косяка всунул, в замочную скважину крупинку мела втолкнул. А еще дня за три до того домочадцам запретил уборкой заниматься. Ну чтобы погуще пыли было.

Отбыл, значит. Ярославль мне понравился. Особенно архитектурные ансамбли второй половины девятнадцатого века. И люди понравились. Душевные люди ярославцы…

— Архитектура, говоришь? И люди?

— И люди.

— Зануда ты, Семен. Причем редкостная. Всю жизнь нервы трепал и теперь туда же.

— А если кому неинтересно меня слушать, так я могу и замолчать. Или вот о городках поговорить. К примеру, вот об этой бите…

— Ладно. Валяй. Изгаляйся. На твоей улице праздник.

— Ну так продолжаю. Ярославль мне понравился. Но еще больше понравилась дверь собственной квартиры, когда я вернулся. Мел в замочной скважине был растерт в пыль. То есть кто-то лазил в нее ключом или чем-то подобным. Допустим, это могли баловаться подростки — подумал я, но как же тогда замеченная мною грязь на полу по другую сторону двери? Я когда уходил, дверь нарочно широко не открывал — протискивался в узкую щелку. В такую же щелку и возвращался. А контрольные соринки на два десятка сантиметров дальше сдвинуты были. То есть дверь открывалась шире, чем растворял ее я. То есть кто-то без меня гостил в моей квартире!

— Уверен?

— Абсолютно. Причем этот кто-то все комнаты обошел, все двери открыл. Даже в кладовку.

— А если это было только ограбление?

— Все вещи и ценности на местах. Ничего не пропало. Но что интересно, все эти вещи сдвигались или поднимались и ставились в то же самое место. Нет, об ограблении здесь говорить не приходится. Я специально на видном месте кошелек с деньгами оставлял, так ни купюры не пропало! Обыск это. И ничего, кроме обыска!

— Значит, все-таки обыск.

— Шмонали добросовестно, но без профессионального лоска. Иначе каждую соринку бы на место поставили. Скорее всего любители. Но очень квалифицированные. А если профессионалы, то абсолютно уверенные, что мы ни о чем не догадываемся. Такие мои выводы. А о том, что искали, я надеюсь услышать от тебя.

— А соседи ничего не видели?

— Нет. Вечером перегорело электричество, и до утра в подъезде была кромешная темнота. Так что увидеть что-либо не было никакой возможности.

— Твои о причине поездки в Ярославль не догадываются?

— Нет.

— Ясно. Ну что, пошли покидаем для разминки биты?

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Какой?

— Насчет того, что искали.

— Извини, но пока ничего сказать не могу. Не хватает информации. Предполагаю, что все эти поиски связаны с гибелью Ивана Степановича. Это уже точно.

Еще через несколько часов стали известны подробности еще одного проникновения.

Вошли ночью…

Ничего не взяли…

Перещупали каждый предмет обстановки…

Соседи ничего не заметили…

Все то же самое, как в первых двух случаях.

А вот четвертый обыск прошел не так гладко.

Хозяин квартиры отбыл, как и договаривались, в пятницу вечером на все выходные на дачные грядки. Соседи видели его отъезд, знали, когда он должен вернуться. Квартира осталась пустой, к полному удовольствию любопытствующих визитеров. Ловушки обнаружения были установлены и насторожены, оставалось только дождаться дичи.

Гости объявились в ту же ночь. И в ту же ночь, как назло, в гости к отцу заявился его сын. Полгода он был в отлучке в заграничной командировке и именно в этот вечер, не раньше, не позже, вернулся. Не заезжая в семью, прямо из аэропорта (благо, что по дороге) он на «пару минут» заскочил в родительский дом, то ли разволновавшись по причине накануне увиденного дурного сна, то ли просто соскучившись.

Наружка, по всей видимости, не зная его в лицо, прохлопала его проход. Дежурившая в подъезде группа страховки — пара бомжеского вида молодцов, распивающих подле батареи центрального отопления бутылку портвейна, — не остановила. Ключ у сына был свой. Он мгновенно отпер дверь и прошел в квартиру. Комнаты были темны.

— Отец, ты дома? — успел крикнуть любящий сюрпризы сынок, прежде чем на его затылок из темноты обрушился какой-то тяжелый предмет.

Нет, ночные визитеры не ушли, они продолжили обыск, на этот раз не беспокоясь о сохранении тайны своего пребывания в квартире. Им не оставалось ничего другого, как изобразить ограбление. Они перестали быть невидимками, надо было как-то аргументировать свое нахождение в чужой квартире. Расшвыряв по полу книги и вещи, прихватив с собой все ценное, что обнаружилось во время обыска, они отбыли.

Сын пришел в себя только к утру. Слава богу, что пришел. Он дополз до открытой входной двери, выбрался на лестничную площадку и постучался к соседям. Те вызвали «Скорую помощь» и милицию.

Травмы, полученные пострадавшим, были квалифицированы как тяжкие телесные повреждения, происшествие — как типичное квартирное ограбление. С не самыми великими шансами на поимку преступников.

— В общем, так, мужики, в ваши игры я больше не играю, — твердо заявил вернувшийся с дачи хозяин разграбленной жилплощади. — Черт с ними, с вещами, хотя и они мне не в виде гуманитарной помощи достались, но ставить под удар дорогих мне людей я не согласен. Можете думать что хотите, но городошный спорт я разлюбил. Окончательно и бесповоротно!

Сан Саныч был готов к подобным реакциям. Рано или поздно они должны были проявиться. Люди не могут долго играть втемную. Даже если их об этом просит лучший друг. Они могут быть способны на слепое самопожертвование, но никогда на жертвование своими близкими. Для этого они должны знать, во имя чего рискуют.

Игра вышла за рамки развлечения. Игра приобрела драматический характер. Неизвестный противник решился на демонстрацию силы. Он бил в ситуации, где удара мог избежать. Неожиданно объявившегося в обыскиваемой квартире родственника можно было нейтрализовать с помощью аэрозольного, содержащего газ парализующего действия баллончика, легкого удара в солнечное сплетение или любого иного не влекущего за собой телесные повреждения способа. Но они выбрали удар по голове. Удар, который мог повлечь смертельный исход!

Преступники, желая того или нет, предупреждали о смене тактики борьбы. Они переходили к открытым боевым действиям. Скорее всего эта обыскиваемая квартира была последней. То, что они надеялись отыскать, не поднимая лишнего шума, они не нашли. Бескровные методы себя не оправдали. Единственное, что можно было предпринять дальше, — это допросить людей, которые что-то могли знать об интересующем их предмете. Допросить с пристрастием. Потому что добровольно никто на такие вопросы отвечать не будет. Следующий шаг мог быть только силовым.

Именно поэтому в последнем инциденте они не убоялись показать новые методы. Они предваряли удар запугиванием. Они доказывали делом, что готовы ради достижения своих целей жертвовать чужими жизнями.

Жизнями близких друзей полковника в отставке Дронова.

Такую цену Сан Саныч платить не желал. Оставалось либо капитулировать, либо, как это нередко делали фронтовые разведчики, вызывать огонь на себя. Вызывать огонь на всех — такой команды в лексиконе фронтовых разведчиков не было. Там, где можно было обойтись риском для одного, должен был рисковать один!

Глава 5

Сан Саныч пригласил в гости своего старинного дружка-приятеля, с которым не один пуд соли съел в «полевых» командировках и не одни форменные штаны истер, сидя на стоящих рядом жестких стульях в ведомственных кабинетах. Этому приятелю он верил как себе. И даже больше. Сам он, охраняя свою тайну, мог проговориться, его приятель, оберегая чужую, — никогда!

— И зачем ты затащил меня в свое холостяцкое запустенье? Пылью подышать? Или, разжалобив убогостью обстановки, вымолить денежное вспоможение? Рубля не дам, так и знай! У самого руки, чай, не из седалищного места растут, можешь и подработать.

— Возьми свои деньги, сверни их трубочкой и засунь себе именно туда, откуда у меня не растут руки. Старый сквернослов. А лучше ту же сумму тем же путем, но металлическими рублями самого мелкого достоинства!.. Ну здравствуй, что ли!

— Здравствуй, Саныч! Сколько лет!

— Столько же, сколько зим!

Обнялись ветераны и чуть не пять минут стояли в прихожей, похлопывая друг друга по спинам. В таком возрасте любая такая встреча, как последняя.

— Старый ты хрыч! Нет, чтобы встретиться по-человечески — в ресторане, на худой конец в загородной баньке, под пиво да водочку.

— Не до водки мне и не до баньки. В переплет я угодил.

— Ну?

— Понимаешь, заявился ко мне однажды давний сослуживец и попросил укрыть одну вещицу. Какую — не сказал. Сказал просто: надо оставить до времени в надежном месте. Я сдуру согласился.

— Ты всегда дураком был. Даже когда умным. Многолетнее знакомство допускало известную грубость в общении.

— Куда он запрятал эту вещицу — не знаю. Я ему квартиру в распоряжение предоставил и дачу. Говорю ему: твоя тайна — тебе и прятать. В общем, о местоположении тайника я ни сном ни духом. Знаю, что он ездил на дачу и что долго возился на кухне. Больше ничего.

В этот момент Сан Саныч поднял указательный палец, что означало «внимание», и покачал из стороны в сторону головой. Это означало — все, что он говорил, было ложью. Весь этот треп предназначался для чужих ушей, на тот случай, если были установлены «жучки».

Сан Саныч еще раз задрал палец (еще раз внимание!) и ткнул им в толстый соломенный коврик, лежащий возле порога. Этот коврик лежал здесь лет десять, и в нем Сан Саныч устроил тайник.

Его друг-приятель согласно кивнул подбородком. Он все понял. Одним-единственным жестом указательного пальца ему передали права наследования чужой тайны. Без нотариально заверенного завещания, расписок и тому подобной бюрократии.

Все максимально просто и исчерпывающе ясно. Все так, как и должно быть между людьми, которые абсолютно доверяют друг другу.

— Кстати, чего это мы в прихожей толчемся? — «вспомнил» Сан Саныч. — В доме гость дорогой, а я его у порога держу. На кухню, на кухню. Поближе к холодильнику и столу. Или наша встреча не повод для того, чтобы присовокупить граммульку-другую к ранее употребленным гекалитрам?

Следующие полчаса «жучки», если таковые наряду с тараканами завелись в квартире Сан Саныча, транслировали только «бульки», позвякивания сдвигаемых стаканов и смачные покряхтывания старинных друзей.

Потом еще два часа многоречивые воспоминания бойцов о событиях боевой юности, о былых путях-дорогах, сражениях и победах.

Потом еще час о живых и ушедших в мир иной друзьях-однополчанах.

И лишь в кратких промежутках между возгласами «А помнишь!» и подробным изложением диспозиции разведбатальона во время операции по форсированию речки Чернухи гость интересовался, а чего, собственно, Сан Саныч так разволновался по поводу какого-то там чужого тайника на его кухне и даче.

На что Сан Саныч убедительно объяснял, что он, может быть, и не волновался бы и даже и не вспомнил о той давнишней услуге, оказанной сослуживцу, если бы этот сослуживец не погиб совсем недавно при таинственных обстоятельствах. А ну как причиной тому послужила спрятанная в квартире Сан Саныча посылка? Ведь зачем-то его мучили перед смертью. Что-то пытались вызнать. И по какой-то причине он не устроил тайник у себя дома или на своем огороде. Значит, что-то подозревал, чего-то опасался. — Ну, не знаю, — сомневался гость, уже почти выходя из квартиры, — все это похоже на детективные бредни. Тайники на дачах, таинственные посылки, злодеи, пытки… Не слишком ли громоздко? И потом, откуда они могут узнать, что нужная им вещь спрятана именно у тебя? Ты ведь объявления в газету по этому поводу не давал?

— Так-то оно так, — соглашался Сан Саныч, — но как-то беспокойно.

— Пей валерьянку — две капли на пол-литра водки, — советовал гость. — Но не меньше десяти капель в день. Натощак. Помогает. И выбрось дурь из головы. Никому ты не нужен со своим радикулитом, кроме старых друзей. И им скоро не будешь нужен с подобными шизофреническими капризами…

А сам многозначительно смотрел на придверный половичок, показывал большой палец — мол, порядок, все понял — и резал ладонью поперек шеи: жизнь положу, а просьбу исполню!

Не всегда старые разведчики говорят что думают, а думают что говорят.

— Ну, так я пошел?

— Ну, так и иди!

На том друзья-приятели и расстались.

Глава 6

На другой день из Заречья позвонила взволнованная соседка по даче.

— Александр Александрович, это вы?

— До этого разговора был я.

Соседка не оценила юмора, соседка торопилась высказаться.

— Александр Александрович, я чего звоню — на вашей даче какие-то люди странные. Совсем странные. Утром на машине приехали. Я только встала, гляжу, приехали.

— Что они делают-то, люди?

— Вот из-за этого я и звоню. Я сразу почувствовала неладное, как их увидела. Прямо сердце екнуло. Я вначале думала, это вы с друзьями приехали, а потом гляжу — нет, не вы. Я сразу на почту побежала…

— Что люди делают?

— Что делают? Дачу разбирают. По досочке. Вначале всю вокруг осмотрели, потом по стенам постучали, а потом такими длинными загнутыми железками стали доски отрывать. Я потому и решила вам позвонить.

— А еще что-нибудь делают?

— Еще огород копают.

— Грядки?

— Нет, все подряд. Идут рядком с лопатами и копают. И еще какой-то проволокой в землю тычут.

— Много их?

— Человек десять.

Солидно взялись. И оперативно. Вчера заказ — на другой день исполнение. Такой быстрой реакции Сан Саныч не ожидал. Думал, дня два пройдет, пока они на что-то решатся. А они сегодня объявились. Видно, очень им нужна та посылочка. Видно, допекло их.

— Может, это хулиганы? Может, они доски для продажи воруют? Может, за участковым сходить? — тараторила в трубку соседка. — Я схожу. Пусть он у них документы проверит. Пусть задержит. А то ишь, повадились чужие дачи, пока хозяева отсутствуют, на стройматериалы разбирать. Конечно, доски теперь в цене. Я намедни в магазин зашла, так чуть не обомлела, когда ценники увидала. За такие цены любой дом разобрать можно. Им-то что, они не строили…

— Марь Иванна, — вклинился в пулеметно звучащий монолог Сан Саныч. — А вы не заметили, главный у них там часом не маленький, плешивый мужичишка? В очках и кепке.

— Нет, заправляет у них такой высокий, худой, с залысинами на висках. Симпатичный мужчина. Он еще немного хромает на правую ногу. Я его сразу заприметила. Он сам ничего не делает, в сторонке стоит и смотрит. А если что надо, то к нему приходят и спрашивают. Он еще когда говорит, так как-то странно головой поводит, словно ему отвечать неприятно.

Ай да соседка. Детали излагает, как квалифицированный сыскарь. Или у нас все одинокие, которым нечем занять свободное время, соседки по сути своей профессиональные наблюдатели? Они ведь только то и делают, что в окошки глазеют, замечая, кто, куда, с кем и на сколько пошел. У них глаз натренирован.

— Ну так сходить за участковым? Он от почты недалеко живет. Я мигом.

— Нет, не надо, Марь Иванна. Я их знаю, тех, которые работают. Это я их послал. Решил дачку подремонтировать. А то того и гляди от старости рухнет.

— Дачку надо. Это вы, Александр Александрович, верно сказали. Сколько ей вот так без ремонта стоять? Я свою каждый год крашу да подколачиваю, и то — то тут посыпется, то там отвалится. А ваша, почитай, уж пять годков без ремонта. А строителей вы где нанимали?

— Да я даже и не знаю где. Я знакомых попросил. Они подсобили.

— Вот я и гляжу — не настоящие они строители. Те вначале бы в продмаг побежали, а только потом работать. А эти сразу за лопаты. Вы бы лучше, Александр Александрович, наших местных наняли. С них хоть спрос есть. А эти так разбирают, что как будто даже обратно собирать не надо. Это, конечно, не мое дело, но так ремонтировать — хуже чем ломать.

— А им собирать и не надо. Я решил на прежнем месте новую дачу построить. Трехэтажную. Из красного кирпича. А то как-то неудобно. Нынче все строят, а мы как отдыхали в развалюхах, так и отдыхаем. Так что успокойтесь, Марь Иванна. Все идет как должно. Нормально все.

— Ой, разыгрываете вы меня, Александр Александрович. А я и верю, простодырая. Это каких же деньжищ теперь постройка стоит!

— А мне пенсию прибавили.

— Хи-хи-хи. Вы все шутите, Александр Александрович. Все смеетесь. А можно мне тогда из тех досок, что отламывают, несколько для поправки забора взять? Вы же, наверное, новые ставить будете.

— Да хоть все берите. Мне для новостроя старье не нужно.

— Вот спасибочки. Добрая вы душа, Александр Александрович, А вот у вас еще ставенка была.

— И ставенку. И калитку с лесенкой.

— Дай вам Бог здоровья, Александр Александрович, за доброту. Так я к участковому не иду?

— Не ходите. Я все держу под контролем.

— А бочечку, ту, что под сливом стоит, не отдадите?..

Не успел Сан Саныч положить трубку, как в дверь позвонили.

— Слесарей вызывали? — спросил бравого вида сантехник, показывая зажатый в руках, на манер боевого томагавка, здоровый разводной ключ.

— Нет.

— Ну, это не важно. Что ж ты, папаша, соседей заливаешь? Штукатурку портишь, мебель, настроение. Что же ты людям жить мешаешь?

— Я?!

— Ну не я же. Краны закрывать надо!

— Они у меня всегда закрыты.

— Тогда, значит, в трубах протечка. Тогда стены долбить будем. Чтобы, значит, аварию ликвидировать. Эй, мужики, поднимайтесь сюда.

С лестницы в проем двери протолкнулись еще несколько подобного же вида сантехников.

— Показывай, где у тебя кухня.

— Вы бы хоть ноги вытерли, — кивнул Сан Саныч на половичок у порога.

— Смешной ты, дед. Здесь сейчас столько сора будет — лопатой не выгребешь.

Слесаря, оттерев хозяина к стене, ввалились внутрь. Потащили за собой кувалды, молотки и черт знает еще какой инструмент.

На кухне они, не очень церемонясь, расшвыряли в стороны стулья, сдвинули грудой посуду, сковырнули со стен навесные шкафы.

— Ты, дед, ступай отдыхай. Не мешайся под ногами. Тут дело наше. Мы как протечку найдем — тебе скажем. Понял, дед?

— Как не понять? Очень даже понял. Водопроводное ремесло чужого пригляда не любит. Оно из поколения в поколение. Как положено. От папы к сынкам. Вдруг я какой секрет профессиональный особый угляжу, прокладку там фигурную или штуцер специальный, да сантехникам в соседний жэк стукну.

— Ты чего, дед, скалишься? Ты бы не скалился, а то мы не поглядим на твой преклонный возраст, — пригрозили слесаря. — Тебе сказали — отдыхай. Вот ты и отдыхай! Чего тебе неймется?

— Что это вы, ребятки, так осерчали? Вовсе я не скалюсь. Уж почитай годков десять. Нечем мне скалиться. А на то, что я ворчу по-стариковски, вы внимания не обращайте. Мало ли чего старый человек по глупости сболтнет. Трудитесь во славу горводхоза. Не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.

Последнее заявление хозяина квартиры сантехники-энтузиасты поняли слишком буквально. Судя по грохоту и отчаянному скрипу передвигаемой туда-сюда древней кухонной мебели, они почувствовали себя даже лучше, чем дома. Дома так курочить стены и выламывать полы не станешь.

— А под полом разве трубы проходят? — наивно интересовался Сан Саныч.

— Брысь, дед. Нам лучше знать, где трубы искать. Тебе надо было думать, когда ты соседям на голову воду лил.

Постепенно кухня приобретала первородный вид — кирпич, бетон и ничего более, — а протечки все не было видно. Тяжелая, видно, авария случилась в изношенном жилфонде Сан Саныча. Пришлось слесарям брать в руки кувалды и зубила.

На грохот скоро стали сбегаться встревоженные соседи, в том числе и из соседних подъездов.

— Перестаньте греметь! У меня ребенок второй час уснуть не может!..

— Что вы здесь такое делаете, что у нас штукатурка с потолка сыплется?..

— Ничего особенного, — дружелюбно улыбаясь, успокаивал Сан Саныч возмущенных соседей. — Протечка трубы. Самое обычное дело. Слесари дружными усилиями устраняют аварию. Я правильно излагаю?

— Ага. Устраняем. Протечку, — соглашался стоящий за спиной Сан Саныча с обрезком трубы в руках один из тех самых сантехников.

— Ну можно хотя бы стучать потише?

— Они постараются, — обещал Сан Саныч. — Вы постараетесь?

— Угу. Какой базар, — подтверждал слесарь и замыкал дверь.

К вечеру уставшие сантехники всей бригадой ввалились в комнату.

— Слышь, дед, шагай на кухню.

— Спасибо, я еще не проголодался.

— Давай пошевеливайся! — прикрикивал тот, что был бригадиром-распорядителем «ремонтных» работ.

Прочие поддевали гвоздодерами и с кряканьем выдирали плинтуса вдоль стен.

— А что, в комнатах тоже бывают водопроводные трубы? — искренне удивлялся Сан Саныч.

— Не возникай! — угрожали слесаря, подталкивая его в спину жесткими кулаками. — Сиди и дыши носом. Твое дело сопливое — ждать конца работы.

И Сан Саныч ждал, сидя на кухне на табуретке посреди кучи строительно-мебельного мусора, вспоминая от нечего делать, где, когда и за сколько он приобретал оставленную в комнате мебель.

Жалобно зазвеневший пружинами диван — в шестьдесят девятом на трехмесячный оклад и премию.

Уроненный набок стол — в семьдесят пятом по случаю юбилея трудовой деятельности. Надо же было за чем-то принимать гостей.

Застучавший дверцами, как подбитая птица крыльями, шкаф — в пятьдесят девятом…

Стулья…

Тумбочку…

Книжный шкаф…

Приобретались вещи по-разному и в разное время. Заканчивали свой век одновременно и одинаково.

К ночи стало ясно, что устранить «водопроводную аварию» обычными способами нельзя. Трудная оказалась авария.

Деда выволокли в комнату. Обступили со всех сторон.

— Ну?

— Ну да.

— Что «ну да»?

— А что ну?

Сзади в ребра Сан Санычу больно ткнулась монтировка.

— Кончай изгаляться, дед. Где то, что мы ищем?

— А что вы ищете?

— Не прикидывайся дураком!

— Я не прикидываюсь.

Монтировка точно и сильно ударила в правую почку.

— Аккуратней! — остановил обозленных подчиненных бригадир. — А то он еще рассыплется раньше времени.

— Это, мужики, точно. Здоровье у меня — никуда, — подтвердил Сан Саныч. — Мне чтобы умереть — довольно на кулак взглянуть. Меня даже бить не надо. Так что если вы хотите что-то узнать, вы лучше руки за спиной держите. Подальше от моего лица.

— Падла! — выругался слесарь с монтировкой.

— Ты, дед, меньше шуткуй, а то как бы плакать кровавыми слезками не пришлось, — предупредил бригадир. — А лучше, если хочешь миром разойтись, припомни, где припрятана интересующая нас посылочка. Может, здесь?

Бригадир неожиданно вскинул руку и ударил зажатым в кулаке разводным ключом в телевизор. Лопнувший кинескоп рассыпался на мелкие осколки.

Десять пенсий, припомнил Сан Саныч. Хороший был телевизор.

— Не здесь? Не вспомнил? Тогда, может, вон там?

Гаечный ключ с силой обрушился на двухкассетный магнитофон — подарок управления ветеранам-фронтовикам ко Дню Победы.

— Опять не угадал? Какая досада. Тогда, наверное, здесь.

Новый удар в радиоприемник. Больше бить было нечего.

— А как насчет заслуженных в ратных боях знаков боевого отличия? Может, там, внутри этих благородных побрякушек, тайна хоронится?

Бригадир вывалил на пол перед собой содранные с парадного кителя ордена и медали. Этого Сан Саныч не ожидал. Об этом он не подумал.

— Не трожь награды! — со сдержанной яростью потребовал он.

— Я бы не трогал. Я же понимаю — ратные подвиги, друзья-товарищи, воспоминания юности. Жди меня, и я вернусь… Но как мне иначе узнать истину, как не перещупав каждую находящуюся в этой комнате вещицу? Например, этот орденок. Вдруг именно он укажет мне на то место, где лежит то, что нам нужно. Ну вот вдруг в середине него, как в середине ореха, хоронится разгадка тайны.

В руке бригадира был орден Красной Звезды. Он положил его на обух врубленного в половую доску топора и с силой ударил сверху разводным ключом. И еще раз. И еще.

Сан Саныч инстинктивно зажмурился. Словно перед ним убивали человека. Словно это был не обух топора и не разводной ключ, а плаха и топор, а между ними не орден, а голова живого человека.

Бригадир отбросил в сторону бесформенную лепешку разбитого ордена.

— Слабо делали боевые побрякушки. Я просто удивлен. Просто даже неприятно удивлен. Может, эта медалька попрочнее будет?

На обух топора легла медаль «За отвагу».

— Зря ты это сделал. Сука! — враз осипшим голосом сказал Сан Саныч. И тут же упал от сильного удара в челюсть. — Все равно зря! Квартиру бы я вам, может, и простил. Но не ордена. За ордена с вас особый спрос…

Дальше Сан Саныча били всем скопом. Били не смертельно, потому что он был им еще нужен. Но и не щадили. Умело били. Так, чтобы при минимально возможных повреждениях причинить максимальную боль. Вначале Сан Саныч крепился и только скрипел зубами и в три — в бога, в душу, в мать, как когда-то немцев, материл своих палачей. Но потом сдался и стал кричать в голос. Ему заткнули рот тряпкой и продолжили избиение.

— Вспоминай, дед. Вспоминай. У тебя только два выхода — вспомнить или умереть! Вспоминай…

Прежде чем уйти, предупредили, что придут завтра.

— А ты пока подумай, что тебе важнее — чужие секреты или собственная жизнь. И жди! И бойся! То, что было сегодня, — это пока прелюдия. Не дай тебе бог узнать, что следует за ней!

Еще полчаса Сан Саныч лежал в коридоре, не в силах подняться. Лежал разбитым лицом на придверном половичке, и кровь из его рта густо стекала на плетеную солому, скрывавшую то, что так нужно было незваной бригаде слесарей-сантехников.

Потом Сан Саныч встал и прошел на кухню. Переступая через обломки мебели, штукатурку и раздавленные кактусы, он подошел к окну. Он увидел то, что ожидал увидеть. На тротуаре напротив со скучающим видом стоял с букетом цветов молодой парень. Он ожидал не девушку. Он ожидал Сан Саныча. Через час или два на его место должен будет встать другой точно такой же парень или девушка. Потом еще один. И еще.

Улица была закрыта.

Сан Саныч отыскал среди обломков телефон, поднял трубку и набрал 02.

— Милиция слушает.

И тут же гудки отбоя.

Понятно. Телефонную сеть они тоже контролируют. Безопасные для них разговоры прослушивают, подозрительные прерывают. В общем, обложили со всех сторон.

Надо будет проверить ход через чердак и подвал. Но это потом. А сейчас надо довершить еще одно, не терпящее отлагательств, дело.

Со стоном Полковник опустился на колени и, разгребая пальцами мусор, стал искать изуродованные ордена. Погибшие ордена, как и почившие в бою товарищи, не должны были оставаться на поле брани. Своих покойников разведчики не оставляют на глумление врагам. Своих покойников они всегда уносят с собой. Или предают земле. Собранные ордена Сан Саныч сложил в коробочку, которую засунул глубоко в карман.

Потом он сел на единственный неразломанный табурет и надолго задумался. Надо было искать, как найти выход из положения. И найти сегодня. Потому что завтра его безжалостные визитеры придут продолжить свою работу. А работать они, судя по всему, умеют.

Глава 7

Утром в гости к Сан Санычу заявился участковый инспектор.

— Жалобы на вас от жильцов. Шумите ночью. Спать не даете. Разрешите пройти?

Сан Саныч посторонился.

Участковый начал было шоркать ботинки о коридорный половичок, но вовремя заметил погром и остановился.

— По какой причине шумим? — спросил он, внимательно осматривая квартиру.

— Ремонт у нас, — в тон ответил Сан Саныч.

— Ремонт, говорите? — недоверчиво переспросил участковый. — Какой-то он у вас странный.

— Капитальный. Надоело, знаете, жить в одном и том же интерьере. Вот и решил обновить обстановку. Всю разом. И стены, и пол, и мебель. А то все эти шторочки, шкафчики, стульчики, обои. В такой мебели уже давно никто не живет.

— А не поздно?

— Что не поздно?

— Ну, перестраивать все?

— Ну что вы! Переустраивать жизнь никогда не поздно. Перестройка жизни и, в частности, среды обитания — есть ее продление. Пока живу — надеюсь. Пока надеюсь — живу!

— А что ж вы вначале ломаете?

— «До основанья, а затем». Так мы, старое поколение, привыкли. Вначале надо расчистить площадку для новой жизни. Вот я уже почти расчистил. Видите?

— Вижу. А шумите-то зачем?

— Прощание со старым не бывает без шума.

— А что за люди вчера приходили к вам?

— А это те, которые рушили. Славные ребята. Работяги, каких мало. А говорят, у нас молодое поколение растет инфантильным. Ничуть не бывало! Такую работу провернули — другим бы недели не хватило! Минутки не присели. Покурить ни разу не вышли. Все как пчелки, как пчелки. Все с молотками да ломиками. Чудо что за ребята. Стахановцы. Энтузиасты своего дела. Их бы в тридцатые годы, да к тачкам, да на лесоповал — мы бы тогда не один Беломорканал выстроили, а три! Честное слово, восхищен нашей молодежью — ее бурлением и желанием трудиться. Я думал, они одну кухню отработают, а они всю квартиру успели отбабахать. И даже рассчитаться с собой по полной цене не дали. Такие скромные оказались. А уж так хотелось. Просто руки чесались. Ну ничего, я их еще отыщу. Через газету. Как незаметных героев-тимуровцев. И рассчитаюсь. До последней копейки. Такие поступки нельзя оставлять неоцененными. Вы согласны со мной?

— Ну, в общем и целом да.

— Ну вот и хорошо. Приятно поговорить с разделяющим твои убеждения человеком. А насчет шума обещаю, не повторится. Ну если только чуть-чуть. Самую малость. И недолго. Так и можете передать жильцам. До свидания?

— А что это у вас лицо разбитое?

— Упал случайно.

— А телевизор?

— А я, когда падал, ногой штору зацепил. Гардина упала и точнехонько в кинескоп.

— А магнитофон?

— Другим концом гардины.

— А часы настенные? А посуда?

— Это когда гардина по кинескопу попала, он взорвался и осколки по всей квартире. Ну просто по всей. Как от гранаты.

— А книги? — ткнул участковый носком ботинка в разбросанные по всей квартире, затоптанные томики.

— А я их уже все прочитал. Ничего интересного. Так, лабуда. Я, если книга неинтересная, ее сразу выбрасываю. Зачем макулатуру хранить?

— Вы шутите?

— Что вы. У меня не те года!

— А мне сдается, что вы не всю правду говорите. Мне сдается, что кто-то здесь что-то искал.

— Да что у меня можно искать? Старые портки? Или башмаки стоптанные? Кому они нужны? Нечего у меня взять. Мне только дать можно. Нет. Ремонт это. Обычный ремонт. Вы же знаете — ремонт квартиры равен стихийному бедствию. А это его последствия. Обещаю: недели не пройдет — вы мою квартиру не узнаете. Все подметем. Все уберем. Обеспечим евро-интерьер, ну там, навесные потолки, оконные жалюзи, финские обои. Все как положено. Честное слово — не вру. Иначе зачем бы мне было рушить старую обстановку?

— А кто уберет-то?

— Найду кого-нибудь. Хоть тех же ребят-строителей.

— То есть вы уверены, что здесь никто ничего не искал?

— Абсолютно! Никто и ничего.

— Смотрите. А то если вы что-нибудь такое прятали, о чем преступники узнали, так вы лучше доверьтесь органам охраны правопорядка. Мы обеспечим защиту. Накажем преступников. Мы на то и поставлены, чтобы оберегать покой и имущество граждан.

— Нет, нет. Все в порядке. Никаких проблем. Только ремонт. Один только ремонт и ничего, кроме ремонта. Ступайте себе, лейтенант, спокойно на службу и ни о чем таком не думайте. А через недельку — милости прошу на новоселье. Встречу как дорогого гостя.

— Так я пошел?

— Так идите.

На выходе участковый долго тер ноги о половик. Не с улицы — в квартиру. Из квартиры — на улицу. Все в этом мире перевернулось. Все встало с ног на голову.

Выждав несколько минут, Сан Саныч, охая и причитая, спустился на этаж ниже.

— Здравствуйте, Любовь Ивановна. Вот что я у вас спросить хочу: наш участковый такой высокий, чернявый и с усами? Так, да?

— Что вы, Сан Саныч, маленький, рыжий и без всяких усов. Я его только вчера встретила, когда в магазин ходила.

— Ну, да. Значит, я просто запамятовал. Замучил склероз. Все позабываю. Наверное, я его с нашим старшиной спутал. А вообще-то я к вам за солью зашел. Кончилась соль. А в магазин бежать неохота. Вначале пообедаю, а уж потом схожу. Не откажете по-соседски?

Не было такого участкового инспектора, который приходил в гости к Сан Санычу. В природе не существовало!

Вот так-то!

Не подвело старого оперативника чутье.

Глава 8

Сразу после визита к соседке Сан Саныч вышел на улицу и в первом же газетном киоске скупил все газеты. Даже вчерашние. Даже те, которые залежались больше недели.

С охапкой газет он прошел к ближнему телефону-автомату и тут же заметил, как к нему сзади пристроился вертлявый молодой человек.

— Звоните, юноша, — предложил ему Сан Саныч.

— Нет, нет. Не тревожьтесь, я после вас.

— Я долго буду говорить.

— Я подожду.

— Я очень долго.

— Я очень долго подожду.

Молодой человек встал за спиной Сан Саныча, не сводя глаз с диска телефона.

Сан Саныч набрал номер райотдела милиции.

— Положи трубку! — негромко произнес вежливый юноша.

— Вам что-то не нравится?

— Мне не нравится номер.

— Тогда я могу позвонить по другому.

— Положи трубку! — поддержал юношу еще один подошедший к телефону-автомату прохожий.

— Вам тоже нужен телефон? Вы тоже будете ждать долго? — поинтересовался Сан Саныч.

— Козел! — выругался прохожий, и было видно, что ему очень не хочется ограничиваться одними только ругательствами.

— Вы бы так сразу и сказали, что автомат неисправен, — примирительно пробормотал Сан Саныч. — Я тогда лучше из дома позвоню.

Дома Сан Саныч разложил все купленные газеты и во всех прочел первые страницы, отчеркивая карандашом интересующие его статьи и заметки. В первую очередь он отчеркивал все, что касалось событий, происходящих в депутатском корпусе. Иногда он натыкался на знакомые ему фамилии. И тогда на полях статьи появлялась аккуратная галочка.

Когда информация скопилась в достатке, Сан Саныч сел на телефон.

— Справочная? Подскажите-ка, справочная, как мне отыскать депутата Абрамова В.П. Так. Записываю. Так. Спасибо, справочная, за оперативную работу.

— Будьте добры депутата Абрамова В.П. Занят? А с кем я имею честь? С помощником? Очень приятно. Я хочу высказать свою поддержку последнему выступлению депутата Абрамова В.П., частично опубликованному в газете «Советская Россия», номер 179 и в газете «Комсомольская правда», номер 211. Он абсолютно прав, утверждая, что нравственность общества должна определяться личной нравственностью, природной воспитанностью и наследственной интеллигентностью каждого члена, составляющего данное общество. Он еще более прав, говоря, что достигнуть этого можно только путем ужесточения уголовно-процессуального законодательства и возвращения института цензуры в более сильном, чем ранее, виде.

Пока на экранах страны мы видим одни только голые задницы и лица депутатов, транслируемых в двусмысленно неприличном виде, о воспитании нравственности не может быть и речи. Пропаганда в книгах и газетах секса и эротики провоцирует возникновение тех же явлений в среде рядовых граждан. Что недопустимо! Я сам являюсь полковником милиции в отставке и знаю, к чему ведет политика половой распущенности. Я сам неоднократно вел дела по сексуально-половым преступлениям. Например, в 1971 году в Ростове я расследовал дело об изнасиловании несовершеннолетней учащейся школы номер 17 должностными лицами местного горпрофкома на базе отдыха райпотребсоюза. В ходе расследования выяснилось, что косвенной причиной насилия был просмотр потерпевшей индийских фильмов с элементами чрезмерно романтизированной эротики, что подвигло ее на согласие участвовать в вечеринке, посвященной тридцатилетней годовщине одного из работников горпрофкома. Все это доказывает, что…

— Соединяю вас с депутатом Абрамовым. Минуточку.

— С кем я разговариваю?

— Полковник в отставке Дронов Александр Александрович.

— Какой Дронов? Ты что такое, старый козел, несешь? Какой Ростов? Какое изнасилование? Не было никакого изнасилования. Не было никакого Ростова! Ты что, м…к, порешь?

— Кто это говорит?

— Абрамов это говорит. Абрамов! Мать твою разэдак так. Абрамов!!

— Я очень рад, что имею возможность лично высказать вам свою искреннюю признательность и поддержку вашему последнему выступлению, касающемуся воспитания общественной нравственности и ужесточения ответственности за преступления, направленные против чести и достоинства нашего человека. Я абсолютно согласен с вами, что на преступления, подрывающие основы нравственного воспитания населения, не может распространяться срок давности. Что только примерное наказание всех преступников, совершивших противозаконные акты в данной сфере, вне зависимости от высоты их нынешнего положения, способны улучшить политический климат в стране в целом.

— Ты чего, сука, добиваешься? Чего тебе надо?

— Я хочу от имени ветеранов советской милиции поддержать вашу общественно-политическую и законотворческую деятельность…

— Убью падлу! Своими руками задушу!..

Далее трубка транслировала невнятные крики, хрипы, топот и прочую возню подле телефона. Словно кто-то у кого-то рвал трубку, а кто-то ее не желал отдавать. И только в самом конце голос. Уже гораздо более спокойный голос:

— Чего тебе надо?

— Не понял.

— Надо чего?

— Вам сколько лет?

— Сорок пять.

— А мне за семьдесят.

— Ладно. Что. Вам. Надо.

— Теперь понял. Мне хочется встретиться с вами по поводу событий 1971 года в Ростове, 1976 года в Волгограде, 1979-го в…

— Довольно, я все понял. — И в сторону от трубки:

— Ну-ка быстро все вышли из кабинета. Все! Я сказал все!

События 1971, 1976 и 1979 годов были тем немногим, что хранило досье сексота Абрамова и что запомнил Сан Саныч при его беглом пролистывании на экране монитора. Но и этого немногого, кажется, было за глаза.

— Я согласен встретиться. С вами.

— Тогда маленькое предварительное условие. Снять с меня опеку.

— Я не понял.

— Повторяю — снять опеку.

— Я не понял!!

— Тогда я позвоню завтра. До свидания.

Мимо. Этот о дискете ничего не знает. Точнее, раньше ничего не знал.

Жирной чертой Сан Саныч перечеркнул одну из галочек.

Он не опасался, что таким образом наведет на себя новых врагов. Ему это просто не позволят сделать. Если он выйдет на слишком оп