Андрей ИЛЬИН

OCR: Sergius

 

                        ШПИОН ФЕДЕРАЛЬНОГО ЗНАЧЕНИЯ

 

 

 

Литературный ПОРТАЛ

 

http://www.LitPortal.Ru

 

#

 

 

                                   Анонс

 

     Эта война никогда не объявлялась, но она давно идет.  В  ней  участвуют

сотни и тысячи людей. И воюют по  всем  законам  ведения  войны.  Даже  есть

диверсанты и шпионы. Вот как он... Сначала ему предложили  перегнать  машину

с наркотой из Чечни в Россию. Потом поймали и бросили  в  камеру  к  отпетым

зэкам.

     Затем предложили работать  на  ФСБ,  дали  агентурную  кличку  Ходок  и

забросили обратно в Чечню. Так он, Чеченец, попал в боевой отряд  одного  из

полевых  командиров.  И  стал  предавать  в  Центр   оперативные   сведения.

Поступившие от ходока сообщения сомнений не оставляли -  в  Чечне  готовится

очередной террористический акт против России...

 

 

                                Предисловие

 

     Было обычное летнее утро.  Воскресенье.  Было  ясно,  но  пока  еще  не

жарко. По асфальту, купаясь в  пыли,  прыгали  и  громко  чирикали  воробьи.

Редкие дворники мели метлами чистые тротуары.

     Ширк... ширк... ширк...

     Их сквозь сон слышали граждане, которые, просыпаясь, вдруг  вспоминали,

что  сегодня  никуда  спешить  не  надо,  что  сегодня  выходной,   блаженно

потягивались,  скидывали  ноги  на  пол  и,  нащупав  тапочки  и  подойдя  к

полуоткрытым окнам, отдергивали шторы и выглядывали на улицу.

     В глаза им, слепя и заставляя жмуриться, било  яркое  июньское  солнце,

лица обдувал прохладный утренний ветерок, а слух сладко тревожил  особенный,

ни с чем не сравнимый воскресный шум просыпающегося города.

     Хорошо, черт побери!..

     Еще дворы были пусты, еще никто никуда  не  шел,  потому  что  магазины

были закрыты, но уже встречались  отдельные  куда-то  спешащие  прохожие  и,

отражаясь эхом от стен, проносились редкие машины. А на балконах тут и  там,

навалившись локтями  на  перила,  курили,  лениво  поглядывая  по  сторонам,

мужики с голыми торсами.

     День обещал быть замечательным.

     И ничего не предвещало беды.

     Но беда уже стучалась в двери... Всем...

 

 

                                    ***

 

     В типовом, каких в стране  десятки  тысяч,  дворе  шла  обычная  жизнь.

Выползшие из своих малогабаритных квартир на  скамейки  бабушки  грелись  на

солнышке и сплетничали, обсуждая свежие новости.  Дети  носились  туда-сюда,

путаясь под ногами прохожих, сшибали друг друга с ног, громко плакали и  тут

же, успокоившись,  неслись  куда-то  дальше.  Мужики  возились  возле  своих

машин,  забивали  "козла"  на  грубо  сколоченных  из   досок   столах   или

кучковались по трое.

     - Сережа, Сережа, иди домой! - кричала, высунувшись в окно,  женщина  в

халате. - Сережа-а!..

     Но Сереже было не до мамы. Сережа, спрятавшись за  гаражами,  оживленно

болтал со своими приятелями.

     - Митька мобильник нашел!

     - Врешь!

     - Ничего я не вру! Самый настоящий, навороченный!

     Счастливому Митьке все страшно завидовали, потому что никто  еще  в  их

дворе никаких мобильников не находил. Он был первым и единственным.

     - А может, не нашел, может, он  украл!  -  пытался  кто-то  подвергнуть

сомнению чужую радость.

     - Ничего он не украл, он его возле автобусной  остановки  нашел,  когда

его утром за хлебом послали!

     И все страшно сожалели, что это не их послали за хлебом.

     - Мить, покажи мобилу! - просили все. - Ну покажи!..

     И Митя, вдруг приобретший такую сумасшедшую в  их  дворе  популярность,

не спеша вытаскивал из кармана мобильный телефон.

     - Ух ты! - восхищались все.

     Мобильник  был   как   новенький,   с   жидкокристаллическим   экраном,

выдвигающейся антенной и двумя десятками кнопок.

     - Классная вещь! Дай посмотреть.

     Но Митя никому свою находку в руки не давал, на что имел полное  право,

потому что это он ее нашел.

     Пацаны, сдвигаясь головами, зачарованно смотрели па мобилу.

     - Сережа, Сережа, а ну быстро домой! -  продолжала,  надрываясь,  орать

откуда-то с седьмою этажа мать. Но Сергей ее не слышал.

     - А давай куда-нибудь позвоним, - вдруг предложил кто-то.

     Новая идея всем понравилась.

     - А куда?

     - Давай тебе домой!

     - Ага... А если мать спросит, откуда я звоню?

     Точно спросит! И тогда дознается про телефон и отберет  его.  Взрослые,

они такие - если что ценное найдешь или деньги, обязательно все отбирают.

     Нет, домой звонить  было  нельзя.  А  позвонить  куда-нибудь  хотелось.

Очень сильно.

     - А давай вы мне позвоните,  -  сообразил  кто-то.  -  Я  сейчас  домой

побегу, а вы мой номер наберете!

     - Точно!

     Мальчишка, нашедший выход из безвыходного положения, стремглав  побежал

домой к телефону. Остальные стали горячо обсуждать, на  какие  кнопки  нужно

жать, чтобы мобильник заработал.

     - Вот на эту.

     - Да не на эту, а на ту! Я точно знаю, у  моего  отца  точно  такая  же

мобила!

     Мальчишки, увлеченные новой игрой, тянулись к мобильному телефону.

     - Сергей! А ну, быстро иди домой! - раздавался с высот  седьмого  этажа

голос уже не матери, а отца.

     Мальчишка,  вызвавшийся  ответить  на  вызов  мобильника,  добежал   до

квартиры, незаметно прошмыгнул в комнату и сел возле  телефона,  нетерпеливо

ерзая на стуле и ожидая звонка, который должен был вот-вот раздаться.

     Ну когда же они, когда?..

     Его  приятели  там,  во  дворе,   за   гаражами,   почти   совсем   уже

рассорившись, наконец разрешили непростой вопрос -  на  какую  кнопку  нужно

жать вначале - и теперь, сомкнувшись вокруг телефона, ожидали, когда  Митька

станет набирать номер, надеясь, что он и им тоже даст  по  нему  поговорить,

когда наговорится сам.

     Митька,  с   чувством   своей   исключительности,   поднес   к   кнопке

указательный палец и ткнул им в кнопку.

     Но гудка никто из мальчишек не услышал. Они услышали какой-то  странный

металлический щелчок и больше ничего... Потому что найденный  на  автобусной

остановке  новенький  мобильный  телефон   вдруг   взорвался.   Как   боевая

граната...

     Там, за гаражами, оглушительно, так, что  услышал  весь  двор,  ухнуло,

над гаражами поднялся небольшой серый столб дыма,  а  по  гаражам  хлестнули

осколки. Но во дворе никто ничего не понял.

     "Опять пацаны балуются, петарды взрывают!" - недовольно  подумали  все.

Осуждающе покачали головами и вновь занялись своими делами.

     - Сергей! А ну, немедленно домой, а то выпорю! - орал с седьмого  этажа

рассвирепевший отец Сергея, не подозревая, что никого  он  уже  не  выпорет,

потому что никакого сына у него уже нет.

     Там, за гаражами, где ухнула "петарда",  на  земле,  кружком,  валялись

истерзанные детские тела...

     В пересчете на тротиловый эквивалент взрыв был  не  самым  сильным,  но

взрыв прогремел в самой толпе жертв. На чем и строился расчет.

     Мобильник лежал на ладони Митькиной руки,  и  поэтому  ее  оторвало  по

самый локоть. Руки попросту не стало, целыми остались только срезанные,  как

бритвой, и отброшенные взрывом на несколько метров пальцы. Но пальцы  что...

Над раскрытой Митькиной ладонью и лежащим на ней мобильником  секунду  назад

склонились любопытные мальчишеские лица, в которые ударили взрывная волна  и

осколки. Нарубленные на короткие отрезки гвозди вошли в лица, выбивая  глаза

и кромсая мышцы.

     Сергею не повезло больше других. Он был любопытней всех,  он  склонился

ниже остальных, и  осколки  телефона  и  гвозди,  пробив  ему  лицо  и  шею,

проникли в мозг, перечеркнув его  жизнь.  Он  еще  жил,  еще  корчился,  еще

шевелил ногами, но это была уже агония...

     Через несколько минут, когда все стало ясно, двор взвыл в голос.  Взвыл

голосами раненых детей, голосами их  родителей  и  соседей.  Десятки  людей,

застыв в оцепенении, смотрели на детские окровавленные тела,  на  оторванные

руки, на брызги крови на  стенах  гаражей.  Сквозь  толпу,  не  помня  себя,

отчаянно толкаясь, прорывались  родители  гуляющих  на  улице  детей.  Разом

несколько человек звонили в "Скорую  помощь",  прося,  требуя  приехать  как

можно быстрее! Кто-то пытался поднять детей,  делая  это  неумело,  от  того

делая им еще хуже.

     Ну где же, где врачи?!

     "Скорая помощь" буксовала, пробиваясь сквозь пробки.  Водители  слышали

сирены и видели красные кресты, но дороги никто не уступал. Все  спешили  по

своим делам. "Неотложки" тыкались  в  задние  бамперы,  тормозили  и  стояли

минутами, ожидая, пока тронется автомобильный поток.

     А из детей быстро-быстро вытекала кровь...

     И еще потом, на въезде во двор, "Скорые" пережидали  выезжающие  оттуда

легковушки, которые не желали сдавать назад,  потому  что  проехали  большую

часть пути и стремились побыстрее выскочить на улицу,  заставляя  пережидать

себя. А объехать их сбоку было невозможно, так как вдоль  проезжей  части  и

на тротуаре, с двух сторон, были плотно припаркованы  машины.  В  том  числе

машины отцов истекающих кровью детей.

     Когда "Скорые" пробились к месту происшествия, кроме Сергея,  умер  еще

один четырехлетний мальчик, который, наверное, мог бы выжить,  если  бы  ему

вовремя оказали помощь.

     Детей погрузили на носилки и повезли в ближайшую  больницу,  в  которую

ехали тоже очень долго, потому что пробивались сквозь поток едущих за  город

машин...

     Еще один мальчик умер по дороге в больницу.

     Еще двое остались на всю жизнь калеками...

 

 

                                    ***

 

     Было лето, был июнь,  было  воскресное  утро.  В  стране  не  была  еще

объявлена и, наверное, не будет объявлена, но уже громыхала,  уже  шла,  уже

множила свои жертвы война.

     Великая отечественная...

 

 

                                  Глава 1

 

     Возле военкомата царило  оживление.  Нездоровое.  Которое  имеет  место

быть два раза в год - весной и осенью, когда идет призыв  на  действительную

воинскую  службу.   Два   десятка   молодых,   коротко   стриженных   парней

переминались с ноги  на  ногу  перед  железными  воротами  с  вырезанной  из

листового  железа  и  покрашенной  красной  краской  звездой.   Вокруг   них

хороводились родственники и приятели  с  подружками,  которые,  подогреваясь

водкой, бодрились, пытаясь шутить и смеяться, что получалось не  очень,  так

как какой-то прапор пять минут  назад  сказал,  что  эта  команда  поедет  в

Чечню. Может, сболтнул, а может, знал...

     - Ой, как же так вышло-то?.. -  сокрушались  матери,  качая  головой  и

хватаясь за сыновей.

     - Да ладно ты, не всех же там убивают, -  успокаивали  их,  как  умели,

отцы.

     Восемнадцатилетние  призывники  с  коротко  стриженными   макушками   и

непривычно большими ушами были бледны и сильно  сожалели,  что  не  напились

вчера до беспамятства.  Тем,  кто  напился,  было  легче  -  их,  веселых  и

безучастных, выволакивали из легковушек и складывали на скамейки в  ожидании

посадки в автобусы, куда должны были  грузить  внавал.  Состояние  сильного,

очень  сильного   и   даже   почти   смертельного   алкогольного   опьянения

военкоматовскими работниками во  внимание  не  принималось  и  причиной  для

отсрочки воинского призыва не считалось. Стране не хватало солдат!

     Призывников  собрали  к  восьми  ноль-ноль,  хотя  на  часах  было  уже

полдесятого. С отправкой, как водится, что-то не заладилось -  то  ли  время

перепутали, то ли автобус сломался,  но  окончательное  прощание  все  время

откладывалось.  Призывники  томились  ожиданием,  подружки,  устав   рыдать,

кокетливо посматривали на  посторонних  парней,  приятели  уже  не  по  разу

сбегали  в  ближайшие  ларьки,  военкоматовские  подтягивали  из   кабинетов

подкрепление,  опасаясь,  что  будущие  защитники  Родины   того   л   гляди

разбегутся кто куда.

     Неожиданно  к  военкомату  подъехали  машины  с  духовым  оркестром   и

телевидением.   Какой-то   шустрый   местный   депутат   решил    превратить

общероссийскую  призывную  кампанию  в  личное  пиар-мероприятие,  пригласив

репортеров местного телеканала и наняв по дешевке  оркестр,  который  обычно

играл на похоронах, но мог и на проводах.

     Одетые сплошь в черное музыканты выволокли из машин  свои  инструменты,

привычно выстроились в колонну по двое - трубы впереди, барабаны сзади -  и,

скорбно понурив головы, торжественно заиграли какой-то похоронный марш.

     - Ой!.. - громко ойкнул кто-то из провожающих.

     К оркестру стремглав бросился помощник  депутата,  размахивая  на  ходу

руками. Музыканты сбились и замолкли.

     - Вы что?! - зашипел помощник.

     - А что? - искренне удивились музыканты. Им казалось, что  сегодня  они

в ударе и играют как никогда проникновенно.

     - У нас же праздник, не похороны! - объяснил  помощник.  -  Вы  давайте

чего-нибудь повеселее.

     - А-а... - все поняли музыканты.

     И заиграли быстрый,  бодрый  и  веселый  похоронный  марш.  Потому  что

ничего другого все равно не умели.

     Депутат поднял к лицу мегафон и, отвернувшись от призывников,  произнес

в  телекамеры  проникновенную  речь  про   священную   обязанность   каждого

россиянина и свой личный  вклад  в  это  дело.  После  чего  вручил  каждому

призывнику по банке тушенки, предвыборной листовке и фирменной кепочке.

     Музыканты во время раздачи подарков изо всех сил дули  в  трубы,  то  и

дело сбиваясь на похоронный ритм, что сильно портило торжество.

     Подали автобусы.

     - Приступить к погрузке! - распорядился военком.

     Лежачих призывников, похватав за руки за ноги, по-быстрому  закинули  в

салоны.

     Тех, что стояли на ногах, стали теснить к автобусам. За ними,  цепляясь

за рукава, потянулись родственники.  И,  как  это  обычно  бывает,  какая-то

мать, не выдержав, зарыдала в голос. И тут  же,  как  по  команде,  зарыдали

остальные.

     Отцы,  конечно,  крепились,  но   проникновенная   игра   и   репертуар

приглашенного оркестра делали свое дело.

     - Ты это, сильно там  не  геройствуй,  -  напутствовали  своих  сыновей

отцы, вместо того чтобы сказать: "Служи, парень, как следует!"

     Пацаны забиралась в салон и  прилипали  к  окнам.  Их  расплющенные  по

стеклам  лица  были  растерянны  и  потому   выглядели   совсем   по-детски.

Представить, что через неделю-другую им придется жить в казармах,  бегать  с

автоматом и в кого-то стрелять, было просто невозможно.

     - Саша, Сашенька, пиши каждый день! Каждый!..

     Саша часто кивал, еле-еле сдерживая слезы.

     - Ну все, поехали, поехали!..

     Двери с шипением закрылись, и автобусы стали выруливать на улицу.

     Матери перестали плакать, во  все  глаза  глядя  на  своих  увозимых  в

неизвестность детей,  которые  теперь  им  уже  не  принадлежали.  Их  детей

забрали в армию. В Чечню. На войну...

     Автобусы уже уехали, а  музыканты,  все  еще  отчаянно  раздувая  щеки,

выдували бодрый похоронный марш.

     Это было не к месту и было глупо.

     Но было символично...

 

 

                                  Глава 2

 

     Банда оказалась небольшой, но кусучей. На этот раз боевиков обложили  в

схроне в одной из населенок Веденского района.  Группа  захвата  подтянулась

ночью, и, когда рассвело,  деваться  "чехам"  было  уже  некуда.  Схрон  был

расположен под жилым домом, был укреплен и имел,  как  водится,  два  хорошо

замаскированных выхода, о месторасположении которых федералы  знали.  Потому

что  информация  о  банде  была  получена  из  так  называемых  "оперативных

источников". Иначе говоря, боевиков сдал кто-то из своих. Если  быть  совсем

точным, то сдал секретный агент по кличке Муса. А что это за  Муса,  где  он

живет и как его зовут на самом деле, знали лишь работающий с ним опер и  его

непосредственное начальство.

     Противостоящий  федералам  чеченский  фронт  только  на  первый  взгляд

представляется однородным, на самом деле он, как лоскутное  одеяло,  состоит

из множества более-менее самостоятельных  подразделений,  которые  имеют  не

самые простые взаимоотношения между  собой,  потому  что  кто-то  у  кого-то

когда-то барана украл, кто-то - жену, а кто-то брата зарезал. И если  знать,

кто и у кого, то можно, умело  используя  и  подогревая  внутреннюю  вражду,

узнать почти все желаемое.

     У тех - про этих. У этих - про тех. А у третьих -  про  тех  и  других,

вместе взятых...

     Муса был кровником одного из боевиков,  прятавшихся  в  схроне,  сильно

нуждался в деньгах, а его племянник второй месяц парился в СИЗО  в  ожидании

суда, откуда его обещали выпустить, если дядя найдет  способ  доказать  свою

лояльность власти.

     Дядя доказал...

     В дом ворвались под видом рядовой, которые случаются "по  три  раза  на

дню", зачистки - грохнули в двери прикладами, вошли, ткнули жильцов  "мордой

в пол", после чего популярно объяснили им, что спалят все здесь  к  чертовой

матери до головешек, если только им не выдадут  бандитов.  Но  хозяева  дома

молчали, потому что боевиков, прятавшихся  в  схроне,  боялись  больше,  чем

федералов.

     В общем, миром решить дело не удалось...

     Дом взяли в кольцо, перекрыв все возможные пути  отступления.  Работали

не спеша, как-то даже с ленцой,  потому  что  по  хорошо  накатанной  схеме.

Личный состав рассредоточился по периметру дома, изготовив к бою оружие,  на

крыши соседних домов забрались снайперы, в направлениях  вероятного  прорыва

залегли пулеметчики, загнав в "ручники" ленты. Каждый сантиметр  прилегающей

к дому территории оказался под прицелом.

     Вырваться из столь плотного огневого мешка было невозможно,  тем  более

что выбираться из схрона  боевикам  предстояло  по  одному,  что  лишало  их

возможности дать полноценный, предшествующий прорыву залп.

     Уличный выход из схрона нашли быстро, подорвав  его  гранатами.  Но  из

дыры в земле тут же раздалась длинная автоматная очередь. Боевики  сдаваться

без боя не желали.

     - Тащите сюда кого-нибудь из этих... - приказал командир.

     К нему, подталкивая в спину прикладами, подогнали хозяина дома.

     - Пойдешь туда, - сказал ему командир. -  Скажешь,  что,  если  они  не

сложат оружия, мы забросаем их гранатами.

     Хозяин дома хмуро молчат.

     - Объясните ему, - недовольно поморщился командир.

     Хозяина дома отвели к стене и несколько  раз  ткнули  кулаком  в  зубы.

Один из бойцов притащил из машины гранатомет, взгромоздил "трубу" на  плечо,

развернул сопло к дому и вопросительно взглянул на командира.

     - Без жилья останешься, дурак! - пригрозил командир.  -  А  ну,  давай,

шагай!

     Чеченец медленно пошел к дыре в земле. В пяти шагах от нее  он  лег  на

живот, подполз ближе, что-то прокричал по-чеченски.

     - По-русски, по-русски говори! - крикнул командир.

     Но чеченец его не услышал или не понял. Или не захотел понять.

     Командир кивнул в его сторону.

     Один из бойцов, вскинув автомат,  дал  короткую  очередь.  Чуть  позади

"чеха" взметнулись фонтанчики земли. Он инстинктивно поджал ноги.

     - По-русски! Убьем на хрен! - еще раз проорал, высовываясь из-за  угла,

командир.

     Чеченец вновь обернулся к провалу в земле.

     - Они говорят, чтобы вы сдавались.

     Из-под земли застучал автомат. Чеченец втянул голову в плечи  и  быстро

пополз обратно. Как видно, тоже жить хотел.

     - Вот падлы! - недовольно выругался  командир.  Судя  по  всему,  опять

живых не будет.

     - Дайте ему гранаты.

     "Чеху" протянули связку гранат. Своих бойцов командир берег.  Загнанные

в угол боевики были опасны, как раненые звери, -  того  и  гляди  из  схрона

гранаты полетят.

     - Возьмешь вот это, - показал командир на гранаты, - и бросишь туда,  -

кивнул на вход в схрон.

     Чеченец покачал головой.

     Командир взял его за грудки, рывком  притянул  к  себе  и  прокричал  в

самое лицо:

     - Пойдешь, гнида, никуда не денешься! Или мы весь твой выводок  впереди

себя погоним! - И, подтверждая свои намерения, обернулся к  личному  составу

и приказал:

     - Давай, тащи их сюда! Всех!

     "Чех" с ненавистью взглянул на командира.

     Бойцы, угрожая оружием,  подняли  с  земли  и  пригнали  семью  хозяина

дома - пожилую мать,  жену,  скорее  всего  еще  одну  жену,  чуть  помоложе

первой, и нескольких детей.

     - Пойдете вперед, вон туда, - показал командир. -  Мы  за  вами.  -  И,

повернувшись к хозяину дома, популярно объяснил:

     - Нам под пули подставляться интереса нет. Ты им приют дал, тебе  их  и

выкуривать! По справедливости.

     Ну, что скажешь?..

     Женщины стояли рядком, возле них, глядя исподлобья  волчатами,  замерли

дети. Они даже не плакали и ничего  не  просили.  И  даже  самые  маленькие,

которые держались  за  юбки  матерей,  носами  не  шмыгали.  Просто  стояли,

готовые на все.

     "Хрен когда  мы  верх  возьмем,  -  в  который  раз  подумал  про  себя

командир. - Со старшими  еще,  может  быть,  и  удастся  договориться,  а  с

этими - нет. Эти ничего, кроме войны, не видели, для них  русский  солдат  -

враг. Эти чуть подрастут и возьмутся за оружие, чтобы  отомстить  за  убитых

отцов и старших братьев. Никогда этой войны не  выиграть,  только  если  как

Сталин, если всех за колючую проволоку загнать...

     - Ну, что молчишь? Не жаль своих?

     Чеченец протянул руку к гранатам. Бойцы тут же взяли его на  мушку,  на

всякий случай отступив за женщин и детей.

     - Только смотри, без глупостей. Если что, твои первыми лягут!

     Чеченец пошел к схрону. Пошел как пьяный, не  прячась,  не  пригибаясь,

словно смерти искал.

     - Ложись, дурак, ложись! - крикнули бойцы.

     Чеченец послушно залег в двух десятках метрах от ямы.

     - Скажи им еще раз - пусть сдаются!

     "Чех" что-то прокричал. В ответ раздались выстрелы...

     - Приготовиться!

     Чеченец  прополз  на  животе  еще  несколько  метров  и,  примерившись,

зашвырнул в дыру в земле связку гранат, откатившись за какую-то железяку.

     "Профессионально бросил, - отметили про себя бойцы. -  Значит,  не  раз

бросал, насобачился..."

     Через  несколько  секунд  глухо  ухнул  взрыв...   Почва   под   ногами

вздрогнула, и из дыры повалил дым. Еще спустя мгновение  из-под  земли,  как

из преисподней, раздались глухие крики и стоны.

     Теперь  активного  сопротивления   со   стороны   боевиков   ждать   не

приходилось.

     - Спускайся вниз! - крикнул командир. - Посмотри, что там  делается,  и

собери оружие!

     "Чех" медлил, чего-то выжидая.

     Его поторопили, пустив над самой головой короткую  автоматную  очередь,

так, чтобы от пульки волосы  на  макушке  зашевелились.  Деваться  ему  было

некуда...

     Чеченец прикрыл лицо рукавом и  прыгнул  вниз,  мгновенно  скрывшись  в

дыму. Несколько минут его не было видно, но потом на поверхность, звякнув  о

камень, вылетел автомат. И еще один...

     Все боевики, кроме одного, были мертвы - были искромсаны  и  растерзаны

многочисленными,  рванувшими  в  замкнутом  пространстве  бетонного  бункера

осколками. Покойников вытянули на поверхность, обшарили карманы и,  разложив

рядком, сняли мертвые лица на видео. Но и  так  было  понятно,  что  никаких

известных боевиков среди них нет - так, мелюзга.

     Того единственного "чеха", что остался чудом жив, перевязали и тут  же,

не откладывая в долгий ящик, допросили. То, что из него можно было  вытрясти

сейчас, потом, когда он очухается, клещами не вытянешь.

     - Как тебя зовут-то? - довольно миролюбиво начал командир.

     Потому что начинать допрос всегда лучше миролюбиво и с  самых  невинных

вопросов.

     Но "чех" отвечать не желал, и тихая беседа быстро исчерпала себя.

     - Как тебя зовут?! - добавил металла в голос командир, ненароком  задев

перебитую ногу боевика, отчего тот громко застонал.

     - Так как тебя зовут?  -  повторил  вопрос  командир,  многозначительно

поглядывая на окровавленные бинты.

     "Чех" оскалился и выругался, тут же получив страшный  пинок  в  больную

ногу, от которого взвыл.

     Здесь,  вдали  от  штабов,  вышестоящих   начальников   и   прокуратуры

действовали иные, чем в кабинетах, законы - законы военного  времени.  Здесь

шла война, где противники  стреляли,  резали  и  душили  друг  друга,  когда

случалось сойтись в рукопашке, так чего  же  стесняться?  Если  бы  в  плену

оказались они, с ними бы тоже особо не церемонились  -  с  них  бы  с  живых

шкуру штык-ножами сдирали и глотки, как баранам, резали.

     - Ну, говори, падла!

     Командир группы захвата умел работать с "языками", потому  что  ведение

допроса в полевых условиях было частью его воинской  специальности,  которую

он постигал еще в училище и после -  в  частях,  на  полигонах  и  армейских

сборах. В реальных боевых, там, за линией фронта, когда  у  тебя  на  хвосте

висят  каратели,  нет  времени  "разводить  психологию",  там  любые  методы

дозволительны, лишь бы правду узнать.

     Через пару минут боевик "развязал язык", назвав себя. А потом  "потек",

потому  что  выдержать  допрос  с  пристрастием  редко  кто   способен.   Он

перечислил  имена  мертвых  боевиков,  известных  ему   "пособников"   среди

местного населения и всех прочих, с кем сводила его война.

     Он сказал все, что знал, после чего стал бесполезен.

     На большой войне  его,  сняв  с  него  показания,  следовало  по-тихому

зарезать, труп закопать, а место замаскировать - ну не  таскать  же  его  на

своем горбу по тылам врага! - а  здесь  придется  сдать  с  рук  на  руки  в

госпиталь, где ему  предоставят  бесплатную  медицинскую  помощь,  отдельную

койку и ручку с бумагой, чтобы он мог катать жалобы  военному  прокурору,  в

международный Красный  Крест  и  ООН,  от  которых  придется  потом  полгода

отписываться. Но это уже неизбежные издержки...

     Выпотрошенного пленника бросили в машину, под ноги бойцам, а в  планшет

командира легла еще  одна  бумажка  с  именами  и  приметами  трех  десятков

боевиков, среди которых были не только "чехи", но и  переметнувшиеся  на  их

сторону и принявшие ислам бывшие свои.  Против  одной  из  фамилий  командир

поставил  жирную  галочку,  потому  что  она  не  раз  уже   упоминалась   в

оперативных источниках. Этого "своего" - перекрещенного  "чехами"  в  Аслана

Салаева  -  следовало  взять  на  особую  заметку,  так  как   он   был   по

специальности взрывником,  имел  славянскую  внешность  и  терять  ему  было

нечего. А раз так, то он был куда опасней многих "чужих"!

     И еще в тот  же  самый  планшет,  в  особое  отделение,  легла  бумага,

подписанная вновь  завербованным  сексотом,  где  тот  выражал  добровольное

желание сотрудничать с властями, информируя прикрепленного к  нему  опера  о

противозаконной  деятельности  бандформирований  и  своих   соседей.   Новым

сексотом  стал  хозяин  дома,  давший  приют  бандитам.  Отказать   русскому

командиру в его маленькой просьбе он не мог, потому что тот пригрозил  сдать

его боевикам, которые на расправу не менее скоры, чем федералы.

     - Ну все, поехали! - махнул рукой командир.

     В целом операция  прошла  успешно,  хотя  бы  потому,  что  прошла  без

потерь. Еще одна банда была ликвидирована, а федералы  совершенно  бесплатно

приобрели ценного секретного сотрудника,  который  будет  стучать  на  своих

сельчан. Будет - теперь уже никуда не денется!

     С информатором, наведшим на бандитский схрон, честно,  как  и  обещали,

расплатились долларами. Правда,  фальшивыми.  Изъятыми  во  время  одной  из

проводимых федералами зачисток. Но сделаны они были настолько добротно,  что

вряд ли на базаре, куда  Муса  их  сегодня  же  понесет,  кто-нибудь  сможет

распознать подделку.

     Племянника теперь тоже можно было отпустить.

     - Не бойся - получишь ты  своего  родственника,  я  договорился.  Прямо

завтра и получишь! - твердо  пообещал  русский  подполковник.  -  Только  не

забудь за это барана мне поставить!

     - Конечно, конечно, командир! - горячо пообещал Муса.

     Племянника отпустили. Потому что за племянником  ничего  не  числилось.

Племянника упекли в изолятор по смехотворной для военного времени  статье  -

хищение военного имущества в не самых крупных размерах. Как будто другие  не

тащили, причем гораздо больше его! Но сесть почему-то пришлось ему...

     Так случилось.

     Потому что так должно было случиться. Именно так и никак иначе!..

     Племяннику сделали предложение, от которого тот не  мог  отказаться,  -

толкнуть на сторону десять цинков патронов. Он получил патроны и тут же  был

схвачен и препровожден в комендатуру. Гадать о том,  как  милиция  вышла  на

воров, не приходилось, потому что продавцы сами сообщили им  место  и  время

передачи товара. Продавцами, "толкавшими" цинки  с  боеприпасами,  выступили

армейские спецназовцы, а  милиционеры,  которые  крутили  им  и  покупателям

руки, составляли протоколы и били племянника  по  лицу  и  почкам,  были  не

более чем ширмой, служившей для прикрытия спецоперации.

     Племянник  сел.  Дядя  стал  думать,  как  вытащить  его  с  нар.   Ему

подсказали как и еще пообещали денег в обмен на предательство...

     Комбинация была не  самая  изящная,  но  надежная  и  безотказная,  как

автомат Калашникова, - "чехи" закладывали  "чехов"  за  фальшивые  чеченские

деньги, увязая в сотрудничестве с федералами.

     Все прошло как нельзя гладко, и теперь можно было  подбивать  бабки.  В

расходной  графе  была  одна  бессонная  ночь,  пятьдесят  литров  сожженной

горючки и несколько использованных по назначению гранат. В доходной  -  одни

сплошные плюсы: дядя, племянник и хозяин дома, приютивший бандитов,  "попали

на крючок", боевики - на  небо,  а  командир,  предложивший  план  операции,

получил устную  благодарность  от  вышестоящего  командования  и  барана  от

завербованного им же  сексота  в  качестве  взятки  за  освобождение  из-под

стражи племянника, арестованного по его же приказу.

     Судя по всему, не промах был командир.

     Звали его - подполковник Виктор Павлович.

 

 

                                  Глава 3

 

     По телевизору опять показывали трупы. По телевизору  теперь  все  время

показывают трупы - примерно каждые пятнадцать секунд,  если  смотреть  сразу

все каналы. Вниманию  телезрителей  предлагаются  самые  изысканные  способы

лишения человека жизни. Экранных героев режут, душат, рвут,  обезглавливают,

расстреливают, сжигают,  вешают,  четвертуют,  их  давят  руками,  прессами,

трейлерами,  танками,  сбрасывают  с  небоскребов,  поездов,   самолетов   и

вертолетов,  распиливают  на  куски  бензопилами  малосимпатичные   маньяки,

высасывают кровь вампиры и  склочные  тещи...  Причем  в  самое  рейтинговое

время - в прайм-тайм.  Скучающие  зрители  пялятся  на  забрызганные  кровью

телевизионные экраны, лениво пережевывая бутерброды и даже не испытывая  при

этом вполне естественного чувства тошноты. Потому что привыкли...

     Потом кино заканчивается и начинаются новости.  Мало  чем  отличающиеся

от фильмов  ужасов.  Потому  что  там  тоже  показывают  трупы.  Теперь  все

более-менее значимые новости связаны с трупами, с  той  лишь  разницей,  что

эти трупы не целлулоидные, а настоящие, пули  не  бутафорские,  а  кровь  на

экране не из кетчупа, а  самая  натуральная,  человеческая.  Хорошо  одетые,

уважаемые люди  -  президенты  фирм  и  банков,  депутаты  и  даже  сенаторы

валяются на грязном асфальте, невидящими глазами уставившись  на  миллионную

телеаудиторию. То, что раньше видели  только  патологоанатомы  и  "важняки",

теперь может свободно наблюдать всякий желающий в любое удобное ему время  с

пятью-десятью повторами в течение дня.

     Как-то незаметно на планете Земля взросло новое поколение  -  поколение

виртуальных соглядатаев, для которых чужая смерть не более чем зрелище.

     - Смотри, смотри!..

     Смотреть нужно было на окровавленного, с нелепо  вывернутыми  руками  и

ногами, расстрелянного  мертвеца.  И  еще  на  одного,  который  лежал  чуть

дальше. И еще... Это были не  "наши"  трупы.  "Наши"  трупы  не  показывали,

чтобы не омрачать торжество победы. Дикторы  на  голубых  экранах  ликовали,

как если  бы  мы  вышли  в  финал  Кубка  мира  по  футболу.  Мы  наконец-то

продемонстрировали миру свою силу, лишив  жизни  несколько  десятков  людей,

причем наших же сограждан.

     - Как мы их, а!..

     Но не все испытывали радость от вида трупов.  Потому  что  для  кого-то

это были не просто трупы, а  узнаваемые  трупы.  Трупы  их  детей,  братьев,

мужей...

     - Смотри!!.

     Они узнали того, с вывернутыми руками, в луже крови, мертвеца.  Узнали,

увидев в новостном выпуске CNN.

     Они увидели его в новостях. И увидели еще раз спустя полчаса...

     - Шакалы! - тихо сказал Гази.

     Шакалами были те, кто убил его отца. Были - русские.

     "Картинка" сменилась, теперь на экране был другой, незнакомый им  труп.

Тоже, наверное, чей-то отец, муж и брат...

     Вечером к ним пришли земляки - такие же, как они,  эмигранты,  нашедшие

временный приют в далекой Голландии.

     - Он  был  настоящим  мужчиной,  -  сказали  они  Гази.  И  лишь  потом

обратились к его матери. Потому что Гази был чеченцем, а раз  так,  то  был,

несмотря на то что ему только-только исполнилось четырнадцать  лет,  старшим

в семье. - Твой отец умер как герой! Ты можешь гордиться им!

     На самом деле гордиться особо было нечем -  его  отец  даже  никого  не

убил, он только умер. Почти  три  года  Умар  прятался  от  войны,  учась  в

московской аспирантуре, а  когда  это  стало  невозможно,  иммигрировал  еще

дальше - в Европу. Он не был трусом, он был против  этой,  которая,  как  он

считал, не принесет его народу счастья, войны. Он был против  войны,  но  он

умер на этой войне. Умер там, где жил последние годы, - в Москве...

     - Дикие люди! - тихо сказала  вдова  Умара,  когда  чеченцы  наконец-то

ушли. Но тут же поймала на себе злобный взгляд своего сына и осеклась.

     Она была русской, была москвичкой, но вышла замуж за чеченца,  которому

родила  сына  -  чеченца.   Выходящие   замуж   молоденькие   девицы   редко

задумываются над тем, кем будут и как к ним будут относиться  их,  пока  еще

нерожденные, дети.

     - Не смей так говорить, -  напряженно  сказал  Гази.  -  Он  погиб  как

герой! Его убили русские. Твои русские!..

     И, резко повернувшись, ушел в свою комнату, громко хлопнув дверью.

     Русского ребенка русская мать за грубость могла бы  поставить  в  угол,

отшлепать  по  попке  ремешком  или  лишить  сладкого.  Чеченского  мальчика

отшлепать невозможно. Чеченский мальчик  -  это  не  мальчик,  это  мужчина.

Чеченский мальчик, у которого убили отца, больше чем  мужчина  -  это  глава

семьи. Когда других мужчин в семье  не  остается,  мать  должна  подчиняться

старшему сыну, как подчинялась до того своему мужу.

     Так случилось, что в семье Асламбековых других  мужчин  не  осталось  -

Гази был последним. А раз так, то за кровь убитого русскими отца должен  был

мстить он. Потому что прощать  обиды  нельзя!  Их  нужно  смывать...  Кровью

обидчика!

     Так было.

     Так есть.

     И так должно быть!

     Его дед, у которого убили отца, не бегал жаловаться в милицию, он  взял

отцовский кинжал и, подкараулив, поздней ночью зарезал убийцу  возле  самого

порога его дома. Через  неделю  родственники  убитого  отыскали,  выкрали  и

прикончили его младшего брата. Но и тогда дед  не  обратился  к  власти.  Он

сказал следователям, что не знает, кто убил его брата, что скорее всего  это

были случайные грабители. Чеченец не должен перекладывать свои  проблемы  на

других - он должен решать их сам! Целый год он вынашивал планы мести.  Через

год  в  семье  обидчиков  случилось  горе  -  кто-то  неизвестный  застрелил

предпоследнего из мужчин. Кто был этим неизвестным, все прекрасно  знали.  К

деду снова пришли милиционеры, которые забрали его  в  тюрьму.  Но  доказать

его вину не смогли, возможно, потому, что не очень старались.  Дед  просидел

полгода и вышел на свободу. Вышел, чтобы  умереть.  Его  нашли  на  улице  с

перерезанным от уха до уха горлом. Но до того он  успел  жениться  и  родить

сына. Отца Умара Асламбекова. В отличие  от  деда,  тот  свою  жизнь  прожил

довольно спокойно, занимая высокие должности и почитая устав партии  больше,

чем закон гор. Хотя всем было известно, что  один  из  его  врагов  умер  не

своей смертью, и очень многие поговаривали, что не случайно. Наверное,  Умар

пошел в отца больше, чем в деда,  потому  что  всю  жизнь  избегал  открытых

конфликтов. Он кончил институт, став историком, и поступил в  аспирантуру  в

Москве. Он был против войны, считая, что Чечня должна находиться  в  составе

России,  что  обусловлено  историческими  предпосылками  и  просто   здравым

смыслом. Живя среди русских и женившись на русской, он стал  почти  русским.

Но когда его отца за то, что он ответил  на  оскорбление,  адресованное  его

жене, застрелили русские солдаты-срочники, ему пришлось  вспомнить,  что  он

чеченец. И взяться за оружие... из которого он даже ни  разу  не  выстрелил!

Он был чеченцем, но он не был боевиком. Единственное,  что  он  мог  сделать

для своего народа, - это отдать за него свою жизнь...

     Умар Асламбеков умер, отомстив за своего убитого отца.

     Но умер неотмщенным...

     За  его  смерть  должен  был  мстить  его  сын.  Гази  Асламбеков.   По

европейским понятиям - ребенок. По чеченским - мужчина, глава семьи, боец  и

кровник!

     Для Умара Асламбекова война закончилась.

     Для Гази Асламбекова только-только началась...

 

 

                                  Глава 4

 

     Али Гайсултанов второй год  находился  во  всероссийском  розыске.  Его

размноженный  тысячными  тиражами  портрет  лежал  в  папочках  оперов,  под

стеклом в кабинетах участковых милиционеров и был  развешан  на  досках  "Их

разыскивает милиция". Любой  опознавший  объявленною  в  розыск  преступника

постовой обязан был сообщить  о  нем  в  ближайшее  ОВД  и  предпринять  все

возможные меры для его задержания, вплоть до  применения  табельного  оружия

на поражение.

     А  все  потому,  что  Али  Гайсултанов  был  не  просто   рецидивистом,

умыкнувшим  чужой  кошелек,  -  он   был   чеченским   полевым   командиром,

спровадившим на тот свет не одно отделение русских солдат, о чем в его  деле

были   подшиты   многочисленные   свидетельские   показания   и    приложены

видеокассеты, где можно было видеть, как  он  собственноручно  расстреливает

взятых в плен контрактников и демонстрирует в кадре их отрезанные головы.

     Али Гайсултанова искали по всей стране, искали в  Чечне,  искали  через

близких  и  дальних  родственников.  И  все  же,  несмотря  на  все   усилия

Министерства внутренних дел, ФСБ и  Минобороны,  Али  Гайсултанов  продолжал

находиться на свободе. Он был неуловим...

     - Я вынужден попросить вас подождать еще  несколько  минут,  -  вежливо

извинился референт.

     Али Гайсултанов кивнул.

     Его искали в горных ущельях, в схронах, в пещерах, а  он  был  не  там.

Он, в добротном  твидовом  костюме,  сидел  в  кожаном  кресле  в  одной  из

кремлевских приемных, расположенной в  нескольких  кварталах  от  Лубянки  с

Петровкой. Можно сказать, в самом центре Москвы.

     - Прошу вас.

     Али вскочил на ноги и шагнул  в  кабинет.  Хозяин  кабинета  встал  ему

навстречу, радушно улыбаясь и протягивая руку:

     - Очень рад вас видеть.

     Хозяин кабинета не был рад его видеть. Куда больше он  бы  обрадовался,

увидев его в гробу в белых тапочках. Но политика не клуб по  интересам,  где

можно выбирать себе собеседников по душе.

     - Как вы себя чувствуете?

     - Спасибо, хорошо.

     Еще сутки назад Али Гайсултанов выглядел  не  столь  импозантно.  Сутки

назад он лежал в грязном камуфляже в вонючем схроне, на  грубо  сколоченных,

застеленных буркой нарах, подложив под голову АКМ.  Костюм  и  штиблеты  ему

выдали уже здесь.

     На Али вышли по длинной цепочке родственных связей, при  посредничестве

старейшин его тейпа и местного имама, провели переговоры и вывезли в  Москву

военным транспортом. Люди, обеспечившие ему "зеленый свет", работали  в  той

самой организации, что и их коллеги,  которые  искали  таких  же,  как  Али,

боевиков, вязали их или мочили при попытке к бегству.

     - Вы раньше бывали в Москве?

     Али в Москве бывал,  и  не  один  раз,  но  давно,  когда  еще  работал

снабженцем в райторге и ездил в  министерство  выбивать  фонды.  С  тех  пор

много воды утекло. И еще больше крови...

     Следующий вопрос был тоже дежурным, но совершенно неуместным:

     - Как ваша семья?..

     А - никак. Семьи у Али не было, потому  что  его  семью  убили  русские

солдаты, дав залп из тяжелых орудий по его родовой деревне.  Непростительную

промашку допустили референты, готовившие эту встречу.

     Но  русский  чиновник  не  заметил  неловкой  паузы.  Его  менее  всего

интересовал ответ на вопрос о семье, его интересовало совсем другое.

     - Да, кстати, я  должен  вам  передать  вот  это,  -  сказал  чиновник,

вытаскивая из ящика письменного  стола  и  протягивая  собеседнику  какой-то

конверт.

     Конверт был  почтовый,  но  без  штемпелей  и  адресов.  Был  стерильно

чистым. Али машинально рванул его по краю.

     В конверте был крупно исписанный лист бумаги. Почерк был знакомый.  Так

это же... Это!.. Это было письмо от его погибшего два  года  назад  младшего

брата.

     - Но как же? Его же нет... - не сдержавшись, удивленно сказал Али.

     За его братом ночью приехали федералы. Они вломились в их дом,  вышибая

прикладами двери, скрутили ему руки и, связанного, лежащего на  полу,  долго

пинали ногами. Потом уже, полумертвого, подхватили под  руки,  подволокли  к

машине и бросили в кузов, словно мешок картошки.  Его  увезли,  как  увозили

многих до него и после него. Увезли навсегда.

     Семья оплакала потерю. И вдруг...

     - Он же мертв, - вновь повторил Али.

     - Кто? - переспросил чиновник. - Ах, вы про это?..  -  взглянул  он  на

конверт. - Нет, вы ошибаетесь: ваш брат жив и, кажется, даже здоров...

     Его брата не убили, его взяли до востребования. В  качестве  заложника.

Федералы  частенько  выволакивали  из  постелей  и  увозили  в   неизвестном

направлении родственников особо досадивших  им  полевых  командиров.  Многих

действительно допрашивали и тут  же  убивали  в  отместку  за  смерть  своих

товарищей.  Но  не  всех.  Некоторых  утаскивали  в  Россию  и   прятали   в

спецкорпусах  "крыток",  годами  гноя  в  камерах-одиночках  по   надуманным

уголовным делам, чтобы, когда потребуется, извлечь  изолированного  от  мира

зэка  на  белый  свет,  как  отправленное  до  востребования   письмо,   для

предъявления несговорчивым родственникам.

     Брат Али не умер, он был взят в залог, был "закрыт" и  теперь  извлечен

из небытия. Он писал, что жив и надеется встретиться со своими  близкими,  о

печальной судьбе которых  не  знал.  Судя  по  содержанию  письма,  это  был

действительно  он,  потому  что  русские  упомянутых  в  тексте  деталей  их

прошлого знать не могли.

     Как видно, силовики свой хлеб трескали недаром.

     - Что вы от меня хотите? - осипшим голосом спросил Али.

     Это был вопрос по существу.

     - Как вы отнесетесь к предложению занять один из министерских постов  в

будущем чеченском правительстве? - в лоб спросил русский чиновник.

     Предложение было по меньшей мере неожиданным,  если  вспомнить  о  том,

что будущий министр со своей бандой лишил жизни по  меньшей  мере  несколько

сотен русских солдат, в том числе собственноручно, в связи с  чем  находился

во всероссийском розыске.

     - О прошлом можете не беспокоиться, - заверил  хозяин  кабинета  слегка

растерявшегося  боевика,  которому   взамен   пожизненных   нар   предложили

министерский портфель. - Мы оформим амнистию, которая  позволит  вам  начать

жизнь, как  говорится,  с  чистого  листа.  Естественно,  все  ваши  личные,

понесенные  в  связи  с  войной  материальные   и   финансовые   потери   мы

компенсируем.

     А как же быть  с  видеозаписями,  где  скорый  высокопоставленный  член

правительства, одетый в камуфляж, отпиливает тесаком живым людям  головы  и,

разбрызгивая во все стороны кровь, размахивает ими в кадре? А ну как  его  в

таком экзотическом виде увидит кто-нибудь из членов Европарламента? Что  они

на это скажут?

     А ничего не скажут! Ну увидят, узнают... И что?..  Все  равно  вида  не

подадут. Мало ли у кого какое хобби - кто-то марки  клеит,  кто-то  рябчиков

стреляет, кто-то, головы режет...

     Да любой парламентарий ради сиюминутной политической выгоды не  то  что

с  "чехом"  -  с  натуральным  каннибалом  за  ручку  поздравкается,  взасос

поцелуется и за один стол сядет, чтобы фирменного блюда  откушать.  Откушает

и   добавки   попросит,   если   это    будет    диктоваться    политической

целесообразностью! Так что тут все в полном порядке...

     - Ну что, вы согласны?

     - Мне нужно подумать...

     Второй год Москва активно  искала  людей,  на  которых  можно  было  бы

опереться в Чечне. Лояльные России политики для этой цели  подходили  плохо,

потому   что    в    глазах    местного    населения    были    предателями,

скомпрометировавшими себя сотрудничеством с оккупационными властями.  А  вот

известный, увенчанный романтическим ореолом полевой командир был бы в  самый

раз. Его переход на другую сторону мог послужить сигналом  к  сдаче  оружия,

ради чего  можно  было  пожертвовать  парой  портфелей  в  будущем  кабинете

министров.

     - Хорошо, не буду вас торопить...

     Али Гайсултанов  вышел  из  кабинета  в  приемную,  где  его  поджидали

подтянутые, с военной выправкой референты.

     - Прошу вас...

     По Москве особо опасный, разыскиваемый МВД, ФСБ и  армейской  разведкой

боевик, за которым числилось несколько  десятков  трупов,  несся  на  черном

джипе, к которому гаишники  претензий  не  имели,  даже  когда  тот  шел  по

встречной полосе, проскакивая светофоры на красный свет.

     Через час он был на аэродроме. Через пять - в Чечне. Через сутки  -  на

грубо сколоченных нарах в схроне высоко в горах. На нем снова  была  полевая

форма, а рядом с ним стоял его автомат. Чуть  дальше,  на  стене,  на  сучке

висел пятисотдолларовый черный костюм, который у Али  не  отобрали,  который

оставили  при  нем  в  виде  бесплатного   презента.   От   одного   костюма

государство, чай, не обеднеет.

     О том, что пару десятков часов назад Али ходил по Москве, что его  туда

доставили русские вояки,  объявившие  его  кровником,  и  выпустили  обратно

целым и невредимым, он никому не сказал - ему все равно бы не поверили.

     Назавтра Али и его люди ушли в очередной рейд  -  минировать  дороги  и

стрелять и резать федералов.  Хотя  это  ровным  счетом  ничего  не  меняло.

Высказанное ему предложение оставалось в силе...

     И кто бы мог подумать, что расстояние, отделяющее тайные базы  боевиков

от высоких кремлевских кабинетов, так ничтожно  мало.  Всего-то  пару  часов

лета военным бортом!..

 

 

                                  Глава 5

 

     Стол был круглый, лица узнаваемы, мнения известны... Все  выступали  за

свободу волеизъявления чеченского народа, но выступали по-разному.

     - Вначале  надо  провести  окончательную  и  полномасштабную   зачистку

территории Чечни, чтобы выявить и изолировать реакционно  настроенную  часть

населения, после чего дать возможность  остальным  высказать  свою  волю  на

выборах...

     - Нет,  -  категорически  не  соглашались  другие.  -  Следует  вначале

провести выборы,  с  помощью  которых  выявить  и  арестовать  сепаратистски

настроенную часть населения...

     Два десятка политиков, сидя перед объективами телекамер,  делили  шкуру

пока еще не убитого, пока еще бегающего по горам  кавказского  медведя.  Все

они знали друг  друга  как  облупленных,  знали,  как  и  о  чем  они  будут

говорить. А вот что при этом думать - никого не касалось.

     - Развяжите армии руки,  -  требовал  отставной  генерал,  -  и  мы  их

шапками забросаем!..

     Под "шапками" генерал подразумевал излишки  вооружения,  накопленные  в

арсеналах со времен Второй мировой  войны,  от  которых  нужно  было  как-то

избавляться. Хранить их дальше было  слишком  накладно  для  бюджета  армии,

утилизировать, взрывая на полигонах, - долго и дорого.  А  вот  если  давать

полноценные  залпы  по  горам  и  аулам,  то  снаряды  и  авиабомбы   быстро

истощатся. Заодно можно будет отработать тактику взаимодействия родов  войск

в реальных боевых. То есть экономический эффект налицо.

     Но это на поверхности, это всем понятно.  А  если  копнуть  глубже,  то

генерал надеялся на то,  что  в  случае  если  удастся  развязать  еще  одну

большую и кровопролитную  войну,  то  кое-кто  из  министерского  начальства

вылетит из своих кресел, освободив их для более перспективных задниц...

     - Но очередная эскалация военных действий чревата новыми жертвами...  -

хватался за сердце политик, который играл роль хорошо откормленного  "голубя

мира". Из известной всем голубятни...

     - Вы хотите, чтобы в Россию снова пошли гробы?..

     Политик выступал исключительно за мирное решение проблемы,  потому  что

имел в этом деле свой интерес, держа  совместный  с  "чехами"  бизнес.  Если

снова начнутся боевые действия, то он может влететь на крупные бабки.

     - Не воевать надо, а восстанавливать разрушенное  войной  хозяйство!  -

горячился  третий,  живший  с   подрядов   на   строительство.   -   Вначале

восстановить, а потом воевать!

     - Но  сперва  выплатить  населению  долги  по  зарплатам  и  пенсиям  и

компенсации за утраченное жилье, - настаивал тот, что  сидел  на  финансовых

потоках и потому  ратовал  за  то,  чтобы  каждый  гражданин  Чечни  получил

причитающиеся ему деньги. А так как в деле учета  населения  в  Чечне  царил

полный раскардаш, то на матпомощь смело могли  рассчитывать  скрывающиеся  в

горах  боевики,  разбежавшиеся  по  миру  эмигранты  и  многочисленные,   не

учтенные загсами покойники, которые проходили по спискам  нуждающихся,  хотя

давным-давно в земле сгнили.  При  желании  таких  мертвых  душ  можно  было

насобирать  несколько   сотен   тысяч,   и   если   каждый   распишется   за

тысчонку-другую, то на круг может выйти очень даже неплохая сумма...

     - О людях надо думать, о людях! О населении...

     Зрители    восторженно    внимали    словам    известных     политиков,

бескомпромиссно отстаивающих свои позиции...

 

 

                                  Глава 6

 

     К шоссе вышли ближе к утру. Было еще темно, и федералов  ни  видно,  ни

даже слышно не было - федералы  вставали  вместе  с  солнышком,  предпочитая

отсиживаться ночами за бетонными заборами блокпостов и в казармах.

     Накрывшись полой куртки и подсветив себе  фонариком,  Абдулла  Магомаев

взглянул на карту, сверяясь с почти невидимыми ориентирами.

     Да, кажется, здесь...

     - Пришли, - сказал он.

     Бойцы с облегчением сбросили на землю тяжелые заплечные торбы.  На  все

про все у них был час с небольшим. Что делать - никому приказывать  не  надо

было, каждый прекрасно знал свою задачу.

     Несколько боевиков разошлись вправо  и  влево,  вдоль  шоссе  в  дозор.

Крадучись вдоль обочин, они выдвинулись на несколько сотен метров и  залегли

по обе стороны дороги, изготовив  к  бою  автоматы  и  ручные  пулеметы.  Их

задачей было отслеживать все передвижения по  шоссе  и  прикрывать  основной

отряд от возможной атаки. Только вряд ли кто отважится выехать в ночь...

     Оставшиеся расчехлили саперные лопатки. Чеченцы  не  жалуют  физический

труд,  предпочитая  использовать  наемных  работников  и  рабов.  Чеченцы  -

джигиты, а не землекопы, но  на  войне  выбирать  не  приходится,  на  войне

работают все.

     Встав на колени и расстелив на  земле  большое  брезентовое  полотнище,

"чехи" в пять лопат вгрызлись в обочину, сбрасывая породу в  полиэтиленовые,

из-под сахара, мешки. Мешки расставляли в определенной, по мере  заполнения,

последовательности, чтобы не перемешать слои грунта. Узкая  траншея,  черной

глубокой тенью перечеркнув обочину, ушла под насыпь. В нее,  встав  цепочкой

и передавая друг другу груз, перетащили  торбы  со  взрывчаткой,  уложили  с

таким расчетом, чтобы взрывная  волна  была  направлена  вдоль  дороги.  Для

умножения поражающей силы взрывчатку закидали сверху  собранными  здесь  же,

неподалеку, камнями и щебенкой.

     Готово!

     Землю   из   мешков   высыпали   в    обратной    той,    что    брали,

последовательности, трамбуя  ногами.  Последний,  верхний,  слой  укладывали

особенно тщательно, стараясь вписать его в окружающий пейзаж,  чтобы  ничего

нельзя было заметить. И даже сдвинутые камни положили  ровно  на  те  места,

где  они  лежали  до  того.  После  чего  собрали,  подняв  за  четыре  угла

расстеленный брезент и, оттащив его  подальше,  высыпали  остатки  грунта  в

неприметном месте.

     Вс„! Теперь смотри не смотри, один черт ничего не увидишь.  Раньше  они

частенько  допускали  небрежность,  плохо  прибирая  за  собой,   и   саперы

федералов, осматривая с брони обочины, быстро  распознавали  место  закладки

фугасов, тормозя колонну. Но потом научились.

     Уходим...

     Привычно встав в походную колонну и сделав несколько  бесшумных  шагов,

отряд мгновенно растворился в предрассветных сумерках, словно  это  не  люди

шли, а горные духи. В условленном месте  к  основной  группе  присоединились

выдвинутые вдоль дороги дозоры.

     Быстрей, быстрей... До утра им нужно было  успеть  пройти  два  десятка

километров.

     Но ушли не все... В  стороне  от  дороги,  на  высотке,  откуда  хорошо

просматривалась окружающая  местность,  в  надежно  замаскированном  убежище

залегли бойцы, которые должны были довершить дело...

     Первым по шоссе прошел  армейский  "уазик".  Его  пропустили  свободно.

Равно как легковушки местных жителей. Судя по  всему,  фугас  предназначался

не для них.

     Около полудня вдалеке показался бэтээр, на броне которого густо  сидели

люди  в  камуфляже  с  автоматами  наизготовку,  с  головами,  перевязанными

цветными платками. Это были свои, потому что были чеченцы.  Но  эти  чеченцы

были чужими, потому что они  верой  и  правдой  служили  русским.  Это  были

чеченские омоновцы.

     Бэтээр несся на предельной скорости, взметая  колесами  пыль.  Омоновцы

боялись ехать медленно. Они боялись, хотя были вооружены до зубов и хотя  за

ними стояла целая русская армия. Они были на своей земле, но  они  не  могли

ездить по ней свободно.

     Когда бэтээр  сравнялся  с  давно  разбитым  и  расстрелянным  дорожным

указателем, от которого остался один только столбик, один из боевиков  ткнул

указательным пальцем в кнопку радиовзрывателя, топя ее в корпусе.

     И тут же ахнул взрыв!

     Земля дрогнула... Перед самым носом бэтээра черным фонтаном  вздыбилась

земля. Сидящие на броне омоновцы были  словно  ураганным  порывом  сброшены,

сметены на землю. На  их  переломанные,  окровавленные  тела  густой  дробью

посыпались камни. На мгновение ничего не стало  видно,  все  скрыли  пыль  и

дым. А когда они рассеялись, бэтээра уже не  было,  бэтээр  валялся  поперек

дороги на боку...

     Но ничего этого  бойцы  Абдуллы  Магомаева  не  видели,  они  были  уже

далеко. Сразу после того, как прогремел взрыв, они снялись с  места,  потому

что задерживаться здесь было смертельно опасно. Через полчаса-час  над  этим

местом  закружатся  русские  "вертушки",  отсматривая  сверху  местность   и

расстреливая из пулеметов все, что шевелится...

     Через день русские объявили,  что  на  территории  Чечни  был  совершен

очередной   террористический   акт   -   взорвана   машина   с    чеченскими

милиционерами, из которых пятеро погибли на  месте  и  еще  семеро  получили

ранения различной  степени  тяжести,  по  факту  чего  военной  прокуратурой

начато следствие.  Как  будто  нынче  в  Чечне  кого-нибудь  можно  испугать

каким-то там следствием!..

     Но это была официальная реакция. А была еще неофициальная.

     На похоронах погибших чеченские омоновцы  объявили  террористов  своими

кровниками, поклявшись над могилами отомстить им за гибель своих товарищей.

     Такие уж у них там нравы... Дикие...

 

 

                                  Глава 7

 

     Руслан  Салихович  был  москвичом.  Не  коренным.  Где  они,   истинные

коренные-то? Их днем с  фонарем  искать  надо,  и  то  не  сыщешь.  Если  по

справедливости, так коренные - это те, что от корней свой счет ведут,  а  не

от веток. А те, что после Калиты и Долгорукого, - та  же  девятнадцатого  да

двадцатого веков лимита.

     Руслан Салихович был москвичом в третьем поколении. И  всегда,  сколько

себя  помнил,  считал  себя  москвичом.  До  самого  последнего  времени.  В

последнее время он стал походить на лицо кавказской  национальности.  Лицом.

И цветом кожи.

     Это очень неприятно, идя по улице или спускаясь в метро, напрягаться  в

ожидании грозного окрика. Он давно  стал  замечать,  что  инстинктивно  ищет

пути, которые  позволяют  ему  не  встречаться  лишний  раз  с  блюстителями

порядка. Он идет в толпе в ряду,  который  будет  подальше  от  милицейского

поста, выбирает свой маршрут по улицам, где милицейские патрули  встречаются

реже. Что унизительно, что доказывает, что  он  принимает  навязываемые  ему

условия игры. Прячется, тем по сути признавая, что он в чем-то виновен.

     В чем? В том, что его отец погиб в ополчении, защищая  Москву  в  сорок

первом году от немцев? Или  что  он  выучил  не  одно  поколение  студентов,

которые трудились и сейчас трудятся во славу России?

     Москва перестала быть для него комфортным городом. Он  в  своем  городе

стал чужим. Как многие другие его знакомые.  Была  такая,  не  зависящая  от

цвета глаз и шевелюры народность  -  москвичи.  Ее  знаменем  был  Окуджава,

воспевший арбатские дворики. Смешно - еще совсем недавно певцом  Москвы  был

человек, которого звали  не  Вася  и  не  Саша,  а  Булат.  Лицо  кавказской

национальности...  Неужели  они  и  его  останавливали?  Эти  -  могли,  эти

поклоняются другим богам и слушают совсем другие  песни,  его  они  могли  в

лицо и не узнать...

     Только  в  университете,  только  когда  он  пройдет,  проскочит  через

городские улицы, все встанет на свои места. Там не надо будет шарахаться  от

каждой фуражки, там его  все  узнают,  уступают  дорогу,  приветливо  с  ним

раскланиваются. Это оазис спокойствия, где отдыхает его душа...

     - Эй, ты! Да, ты, - поди сюда!

     Это к нему. Это его, доктора наук,  профессора,  действительного  члена

полудюжины королевских и национальных обществ зовут. Вон  тот,  молодой,  на

вид лет  восемнадцати,  сержант  с  натренированным  на  непохожие  на  него

физиономии глазом. Это ему он кричит: "Эй, ты, поди сюда!" И делать  нечего,

надо идти...

     - Покажи документы!

     И хочется показать, хочется не обращать внимания на тыканье  и  хамский

тон, чтобы поскорее от всего этого избавиться. Хочется сделать вид, что  все

так и должно быть.

     - Вы почему разговариваете со мной  на  "ты"?  -  тихо  спросил  Руслан

Салихович.

     - Чего?! - не понял сержант. - А ну, давай документы, быстро!

     И схватил его за руку. Цепко схватил. Бесцеремонно. И больно.

     - Уберите руку! - потребовал Руслан  Салихович,  чувствуя,  как  в  нем

закипает кровь. Все-таки исторические корни давали себя знать.

     - Слышь, Серега, тут один "чурка" возбухает, - крикнул куда-то в  толпу

сержант.

     К ним вразвалочку подошел второй милиционер.

     - Ты че? - удивился он.

     - "Вы" и "что"... - поправил его профессор.

     Милиционеры воровато оглянулись. Сильно  им  захотелось  утащить  этого

типчика к себе в закуток, чтобы поговорить по-свойски.

     - Во время несения службы  вы  обязаны  обращаться  ко  всем  на  "вы",

обязаны представляться и предъявлять удостоверения, - твердо  сказал  Руслан

Салихович. - В случае невыполнения вами положений служебных  инструкций  МВД

граждане имеют право не предъявлять вам документов, за  что  ответственность

перед вышестоящим начальством несете вы!

     Милиционеры слегка подрастерялись. Этот "черный" был какой-то не  такой

"черный". Те обычно не возбухали и исправно отстегивали им бабки.

     - Ладно, иди отсюда. Еще встретимся, - пригрозили милиционеры.

     - Идите.  И  мы  будем  рады  новой  встрече  с  вами,  -  поправил  их

нетипичный "черный".

     Это была маленькая победа. Но все равно ему было противно. Противно  за

бисер, который он тут перед ними метал. За то,  что  он  должен  ставить  на

место тех, кого должно туда ставить государство.

     Следующим, которые его  остановят,  милиционерам  он  просто  предъявит

паспорт...

 

 

                                  Глава 8

 

     Александр Мохов чистил туалет. Большой, на десять очков.  На  нем  была

надета химзащита, а нос и рот он плотно перевязал случайной тряпкой.  Потому

что если не перевязать, то можно и задохнуться. Может, даже до смерти.  Тот,

кто считает, что дерьмо пахнет неприятно,  просто  с  ним  дела  не  имел  в

больших количествах. Это только одна  кучка  -  неприятно  пахнет,  а  когда

таких кучек тысячи и они слежались и перебродили на жаре, то это  уже  почти

ОВ - то есть боевое отравляющее вещество.

     На  туалет  Сашку  бросил  старшина,  потому  что  кого-то  нужно  было

бросить, - яма уже переполнилась, того и гляди через верх потечет. На  глаза

попался Сашка, и старшина, придравшись к  чему-то,  объявил  ему  наряд  вне

очереди.  Теперь  Сашка  булькал  вниз,  в  зловонную  жижу,   произведенную

полутысячей  солдатских  задниц,  ведро  на  веревке,  и,  упираясь   "всеми

четырьмя", тянул его вверх. Потом перехватывал ведро  и  тащил  его  в  лес,

плеская  на  сапоги  тем,  что  нес.  По  идее,  сюда  нужно  было   вызвать

дерьмовозку, которая в три-четыре захода очистила бы яму, но  за  нее  нужно

было платить, а зачем платить, когда можно использовать дармовой  солдатский

труд таких вот бесчисленных и бесправных Сашек.

     Бросок...

     Ведро вверх дном  с  чавкающим  звуком  падает  вниз,  медленно  тонет,

затягиваясь, как в трясину.

     Рывок...

     Тяжелый, удушающий запах волной поднимается вверх,  обволакивая  липким

туманом лицо, ударяя в нос. Ведро качается,  плывет  наверх,  с  него  течет

струями, тягучими каплями падает вниз содержимое.

     Еще немного...

     Ведро наверху.  Теперь,  сильно  наклонившись  вправо,  отставив  левую

руку, мелкими перебежками к лесу, где вырыта яма.  Ведро  тяжелое,  а  нести

его, чтобы не испачкаться, желательно  на  отлете,  отчего  рука  напряженно

дрожит.

     Дойти, подхватить ведро за донышко и, разом  освобождаясь  от  тяжести,

плюхнуть содержимое в яму, отпрыгнув от вылетевших брызг.

     И снова...

     Эх, жизнь солдатская... Не  так  Сашка  представлял  армию,  по-другому

представлял. Думал, будет трудно, будут тревоги, учения, стрельбы. А  тут  -

ведро... Он и автомат-то всего два раза видел - на присяге и на  стрельбище,

где им выдали по два патрона.

     Ведро - вниз...

     Ведро - вверх...

     К туалету подошли старослужащие, внутрь не зашли, встали  рядком  и,  о

чем-то громко хохоча, дружно помочились на стену туалета. Когда мимо них,  с

ведром, проходил Сашка, его обругали матом и пнули  по  заду  гак,  что  он,

потеряв равновесие, выплеснул на ноги треть ведра.

     - А ну - пошел! Воняешь тут!

     И пнули еще раз, больно угодив носком ботинка в копчик.

     Да что же это за жизнь такая?..  Такая  же,  как  содержимое  ведра,  -

такая же тяжелая и противная. Дерьмовая жизнь!..

     Вечером, когда Сашка закончил  работу  и  возвращался  в  казарму,  его

случайно заметил старшина.

     - Ты  чего  весь  в  дерьме-то?  -  брезгливо  поморщился  он,   поводя

ноздрями. - Чтобы через час был постиран,  поглажен  и  подшит.  Я  проверю!

Вопросы?

     Какие могут быть вопросы?..

     - Есть!

     И вместо того, чтобы лечь спать, Сашка пошел в умывалку и  долго-долго,

истирая кусок хозяйственного  мыла,  драил  хабешку.  Закончил  он  глубокой

ночью и только-только лег, как дневальный проорал:

     - Р-рота - подъем!

     Сашка проснулся не сразу, проснулся на десяток секунд позже  других  и,

свалившись со своего второго яруса и торопясь и путаясь  в  штанах,  опоздал

на построение.

     - Ты что, олух царя небесного, где твой ремень? - рявкнул сержант.

     А ремня у  Сашки  не  оказалось,  ремень  он  скорее  всего  оставил  в

умывалке, когда стирал форму, и его, конечно, украли.

     - Ну ты ублюдок! - удивился сержант. - Чтобы через пять секунд  был  по

форме, с ремнем!

     - А где мне его взять? - чуть не плача, спросил Сашка.

     - А это меня ни разу не колышет - выроди и скажи, что нашел! -  ответил

сержант универсальной армейской приговоркой. - Кого дерет чужое  горе?  Пшел

вон, придурок!

     Стоящие в строю солдаты  его,  Сашкиного,  призыва  злобно  ухмылялись,

радуясь в душе, что сержант долбит не их. В армии каждый живет и  умирает  в

одиночку...

     Сашка вышел из строя и уныло побрел в умывалку. Где ремня, конечно,  не

оказалось. А без ремня возвращаться было никак нельзя. Были  бы  деньги,  он

мог выпросить ремень у каптера,  но  деньги,  присланные  из  дома,  у  него

украли ночью из кармана. Как еще можно "выродить" ремень,  он  не  знал,  но

догадывался... В конце казармы, в  закутке,  на  втором  ярусе,  спал,  тихо

посапывая, вернувшийся из наряда такой  же,  как  он,  солдат.  Только  еще,

может быть, более несчастный, чем он, солдат, потому что даже  более  слабый

и угнетаемый, чем он. Сашка прошел к его койке и осторожно снял  с  табурета

его ремень.

     Теперь он был с ремнем. А его сослуживец без ремня.

     Но кого колышет чужое горе?.. Колышет только свое!

     Сашка застегнул ремень и бегом вернулся назад.

     - Разрешите встать в строй? - спросил он разрешения сержанта.

     - Валяй, - кивнул тот, покосившись на ремень, но ничего не сказав.

     Сашка встал на свое место. Здесь, в строю,  он  чувствовал  себя  почти

комфортно, потому что был такой же,  как  все,  и  был  среди  всех.  А  это

главное условие выживания в армии - быть как все,  быть  зеленым  в  зеленом

строю. Как бабочка на  листке,  которую,  если  она  будет  не  как  листок,

обязательно заметят и сожрут.

     - Взво-од... Смирна-а! - скомандовал  сержант.  Рядом  стоящие  солдаты

подобрались.

     - Напра-во!

     Разом повернулись.

     И пошли... Неважно куда, важно как - строем  пошли,  видя  перед  собой

только затылок впереди идущего и слыша  дробный  стук  тридцати  шагающих  в

ногу пар башмаков...

     Через два дня им выдали "смертники" - смертные  жетоны,  выштампованные

из алюминия, которые они должны  были  таскать  при  себе.  Медальонов  было

два - один на длинной цепочке, другой на  короткой.  Тот,  что  на  длинной,

когда их убьют,  командир  отнесет  в  строевой  отдел  части,  а  тот,  что

короткий, повесят на ногу, руку или что  там  уцелеет  покойнику,  чтобы  не

перепутать его с другим.

     А раз им выдали идентификационные жетоны, значит, их повезут на  войну.

Повезут в Чечню.

     Ну и ладно, и черт с ним, может, даже и неплохо, что  в  Чечню,  может,

там будет лучше! Потому что хуже быть не может. Некуда уже!..

 

 

                                  Глава 9

 

     Партизанские войны не  имеют  ни  линии  фронта,  ни  четких  временных

рамок. Длясь годами, иногда десятилетиями, они никогда не идут  беспрерывно.

Они, как торфяной пожар, полыхают то в одном, то в другом  месте,  затухают,

незаметно тлея под покровом видимого благополучия,  и  разгораются  с  новой

силой там, где никто не мог ожидать.

     В  Чечне  царило  очередное  перемирие,  которое  русские  генералы   и

политики называли окончательной и безоговорочной победой.  Базары  работали,

по улицам ходили мирные граждане, но почти в  каждом  дворе,  где-нибудь  за

сараем или в огороде среди грядок, был  закопан  завернутый  в  промасленную

тряпку автомат или даже гранатомет.

     Но далеко не все свои автоматы зарыли в землю...

     Высоко в горах, в тени  сомкнувшихся  крон  деревьев,  на  расстеленной

кошме сидели  люди.  Мужчины.  Которые  вели  по-восточному  неторопливую  и

обстоятельную беседу.

     Это  были  не  просто  мужчины  и  не  просто  чеченцы,  это  были  так

называемые полевые командиры, пусть не из первых,  но  и  не  из  последних.

Разговор шел о самом насущном - о будущем Чечни и, значит, об их будущем.  О

том, что будет через полгода-год, в том  числе  что  с  ними  будет...  Если

исключить необычный антураж - горы, папахи, кинжалы и автоматы,  -  все  это

сильно  напоминало  открытое  партсобрание  "первички"   времен   недалекого

застоя: с кворумом, регламентом, докладчиками и прениями  сторон.  В  общем,

слушали - постановили... А как иначе? Две трети этих нынешних  командиров  в

свое время были  при  должностях,  были  членами  партии,  освобожденными  и

неосвобожденными парторгами и председателями профкомов. Человек,  наделенный

организационными способностями, при любой власти в командирах ходит,  а  все

остальные - в рядовых. Сомневаетесь? А  вы  по  головам  посчитайте,  кто  в

главные демократы в бывших республиках выбился. Все те же  самые.  Отсюда  и

застарелые привычки...

     Сегодня на повестке дня стоял один-единственный вопрос - положение  дел

на текущий период, которое  было  так  себе  -  хреноватое  было  положение.

Хвастливые отчеты о разгромленных колоннах,  сбитых  "вертушках",  сожженных

танках и бэтээрах были заслушаны, в целом одобрены и приняты к  сведению.  С

предложениями было туже...

     Счастливые  времена,  когда  русские  перли  на  ура  "одним  десантным

батальоном завоевывать" Чечню и их можно было расстреливать,  как  мишени  в

тире, миновали. Война дураков учит быстро - путем отстрела дураков. Те,  кто

не умер, - поумнели. И перестали уповать на победный опыт Второй  мировой  с

ее   резервными   армиями,   фланговыми   охватами   и   прорывами   сводных

бронетанковых корпусов, спустившись на грешную землю. На чеченскую  землю...

Истинными учителями русских стали не генералы Генштаба, а "чехи". Эти  самые

полевые командиры...

     - Что скажешь, Абдулла?..

     ...Ну,  то  есть  слово  для   выступления   предоставляется   товарищу

Магомаеву Абдулле...

     - Скажу, что мочить надо шакалов!.. - внес предложение Абдулла.

     Слово "мочить" было не чеченским и даже  не  русским,  но  было  хорошо

узнаваемым и где-то даже модным, потому что его  не  брезговали  ввернуть  в

оборот политики самого высокого ранга, в том числе президент.  Феня  въелась

в  речь  русскоговорящего  населения  бывшего  Союза  и  в  саму  жизнь.  Из

прикладного языка коробейников она превратилась в  язык  межнационального  и

международного, по крайней мере среди стран ближнего зарубежья, общения.

     Все согласно закивали, соглашаясь с предыдущим  оратором.  Хотя  многие

из присутствующих его недолюбливали и даже побаивались, относя  к  категории

бешеных - тех, кому терять нечего, потому что  их  руки  по  плечи  в  крови

русских солдат, так что никакие амнистии им не грозят.  Если  они  придут  с

повинной, их в тюрьму, раз обещали, не посадят, их просто пристрелят.

     Абдулла призывал к резне! И все знали почему.

     Непримиримость Абдуллы объяснялась просто - у  него  было  сомнительное

прошлое. Он пятнадцать лет  верой  и  правдой  служил  русским,  вначале  на

офицерской должности в армии, а  потом  секретарем  райкома  партии.  Другие

тоже служили, но этот особенно рьяно.  Когда  он  пришел  в  отряд  Басаева,

рассчитывая на хорошую  должность,  ему  не  дали  в  подчинение  ни  одного

человека, "отправив  на  кухню".  Открыто  ему  недоверия  не  выказывали  -

чеченцы, в отличие от русских, языками трепать не приучены,  помня,  что  за

лишнее сказанное слово можно запросто поплатиться головой, - но  в  дело  не

пускали. Тогда Абдулла  сколотил  свой  собственный  отряд  и  совершил  ряд

дерзких нападений на федералов. О нем заговорили, особенно после  того,  как

он захватил идущую из госпиталя в аэропорт  санбатовскую  машину  и  вырезал

всех раненых и медицинский персонал. Это было на  той  первой  войне,  когда

взаимное ожесточение не стало  еще  нормой  и  подобная  жестокость  была  в

диковинку.

     Русские в долгу не остались. Они ответили тем, что в  один  из  вечеров

взяли в кольцо родовую деревню Абдуллы,  выгнали  из  дворов,  арестовали  и

угнали в неизвестном направлении всех его  родственников,  спалив  дотла  их

дома. Это была замаскированная под зачистку  кровная  месть.  Потом  русские

использовали этот  заимствованный  у  противника  прием  не  раз,  множа  на

территории  Чечни  безвестные  братские   могилы.   Но   в   тот   раз   они

просчитались - надеясь запугать Абдуллу, они лишь развязали ему руки!..

     - Что ты предлагаешь?

     - Бить  русских  поодиночке  -  то  же  самое,  что  тыкать   в   скалу

растопыренными пальцами, - витиевато выразил свою мысль Абдулла, чем  вызвал

общее оживление. На Кавказе любят пышно выражаться.  -  Нужно  собрать  наши

силы вот так, в кулак, и ударить разом!

     Против "ударить" - никто не возражал. В принципе.  Но  собрать  силы  -

больше их  сил  -  вряд  ли  получится.  Россия  -  она  большая.  Захватить

какую-нибудь населенку, не исключено, удастся, а вот  удержать  -  вряд  ли.

Это тебе не девяносто пятый.

     - А мы не здесь будем  воевать  -  мы  там,  где  они  не  ждут,  будем

воевать. В России! - рубанул воздух рукой, словно шашкой взмахнул, Абдулла.

     Предложение бить русских на их территории было  заманчивым,  но  особых

восторгов не  вызвало.  Партизаны  всегда  и  во  все  времена  предпочитают

воевать на своей территории, где им каждый камень знаком и  каждая  ложбинка

в помощь. Здесь ты дома, а там...

     Но, с другой стороны, подрывая армейские  бэтээры  и  "Уралы",  большой

славы не добудешь. И денег тоже. О чем не преминул напомнить Абдулла.

     Начались прения...

     Долго обсуждали, с  какой  стороны  за  это  дело  можно  взяться,  где

подобрать людей, как незаметно перебросить в  Россию  оружие  и  взрывчатку.

Что не так-то просто, если помнить, что  придется  проходить  через  десятки

блокпостов и проверок и что на помощь  местного  населения  рассчитывать  не

приходится.

     Нет, не получится, слишком опасно. Там даже гор нет, куда можно уйти  и

где можно спрятаться.

     К тому же действовать сообща - значит идти под чье-то  начало.  А  идти

под  чье-нибудь  начало  не  хотелось  -  не  любят   чеченцы,   чтобы   ими

командовали, - каждый чеченец сам себе голова и сам себе командир!

     - Тогда дайте своих людей!

     Ага, а сам с кем останешься?..

     Непросто договориться командирам друг с другом. Они  же  не  настоящие,

они же полевые... Это тебе не регулярная армия,  где  предложения  командира

не обсуждаются, а исполняются бегом на полусогнутых.

     Не поняли Абдуллу, не  поддержали.  Но  отступать  он  не  собирался  -

гордость не позволяла! Чеченец не должен брать назад свои слова.

     - Не хотите - как хотите, - сказал Абдулла.

     Конечно, сказал не так, сказал по-другому, другими  словами,  но  смысл

был тот же. Смысл был понятен.

     Сказать иначе, сказать, что его собеседники струсили, он не  мог.  Если

чеченцев обвиняют в трусости, они тут же хватаются за кинжалы. Или "АКМы".

     - Тогда я сам!..

     Ну, точно - бешеный.

     "А  что,  пусть  попробует,  -  подумали  все.  -  Он  попробует  -  мы

посмотрим. Если у него что-нибудь получится, то можно  будет  собраться  еще

раз. А если нет..."

     Но только вряд ли у него что-нибудь получится...

 

 

                                  Глава 10

 

     - Борт сто семнадцать просит взлет.

     - Понял тебя. Борту сто семнадцать взлет разрешаю.

     В общем, - от винта, хотя у  современных  штурмовиков  и  перехватчиков

винтов не бывает!.. Оглушительно взревели набирающие обороты турбины.

     Спарка   из   двух   "сушек",    набирая    скорость,    побежала    по

взлетно-посадочной полосе...

     ...Второй месяц Аслан Салаев только и делал, что  ни  черта  не  делал,

потому что второй месяц "припухал" в полевом лагере. Жизнь в нем была  почти

пионерская - здоровый сон на свежем воздухе, трехразовое  питание,  вечерние

посиделки у костра. Правда, жить приходилось  в  армейских,  советского  еще

покроя брезентовых палатках, но в сравнении с каким-нибудь схроном,  там,  в

Чечне, это был верх комфорта. Хотя  бы  потому,  что  здесь  не  нужно  было

ожидать в любой следующий  момент  неожиданного  выстрела  из-за  куста,  не

нужно было маскироваться и спать  вполглаза  в  обнимку  с  автоматом.  Сюда

федералам было не добраться, здесь был мир...

     Лагерь  располагался  на  территории  суверенной  Грузии  в  одном   из

высокогорных  районов,   куда   проверяющие   из   различных   международных

организаций не забирались. А  если  забирались,  то  загодя  предупрежденные

чеченцы уходили в лес, а их  место  занимали  грузины,  изображавшие  членов

спортивного общества, отдыхающих на лоне природы.

     Грузины никогда не любили воинственных, которые только  и  делали,  что

воровали у них скот и резали пастухов, чеченцев. Но  теперь  они  сошлись  с

ними на почве дружбы против русских. Открыто  они  их  не  поддерживали,  но

приют давали. Всегда лучше воевать с могущественным  и  потому  потенциально

опасным соседом не  своими,  а  чужими  руками.  Кроме  того,  чеченцы  были

удобной разменной картой в хитромудрых политических играх. Садясь за стол  с

такими матерыми, как Россия и США, партнерами, Грузии не  оставалось  ничего

другого, как заранее припрятать в рукав пару козырей, отчего и  возникли  по

ту сторону российской границы лагеря,  где  чеченские  боевики  отдыхали  от

войны.

     По распорядку: молитва, обед, послеобеденные занятия...

     Но далеко не все бойцы отряда  Аслана  Салаева  прятались  от  войны  в

Грузии -  кто-то  дома.  Им  было  проще,  они  были  местными.  По  горным,

натоптанным контрабандистами тропам чеченцы переходили в Россию,  спускались

с гор, снимали камуфляж, сменяя его на гражданку, зарывали в укромном  месте

автоматы  и  изображали   законопослушных   граждан,   занимающихся   мирным

сельскохозяйственным  трудом.  При  проверках  они   предъявляли   советские

паспорта с пропиской. Придраться к ним было трудно.

     Нагулявшись на домашних хлебах, они возвращались,  сытые  и  довольные,

как мартовские коты.

     В отличие от своих "братьев" Аслан Салаев торчал в  лагере  безвылазно.

Потому что ему идти было  некуда.  И  нельзя.  Он  был  не  совсем  типичным

чеченцем, потому что и чеченцем-то не был - был русским. Славянские  лица  в

незаконных вооруженных формированиях встречаются не так уж  редко  -  обычно

это солдаты-срочники, которые, попав в плен и видя, как "чехи" режут  глотки

их сослуживцам, предпочитают, ради сохранения  головы,  встать  под  знамена

ислама. В отличие от них уроженец села Разливы  Костромской  области  Степан

Емельянов перешел на сторону "чехов" сам, после того  как  по  пьяному  делу

набил морду офицеру и, чтобы избежать суда  военного  трибунала,  сбежал  из

части, прихватив автомат.

     Он тоже принял ислам  и  стал  Асланом  Салаевым.  Но  до  того  прошел

проверку кровью,  поучаствовав  в  расстрелах  колонн  федералов  и  пленных

солдат. Чеченцы не доверяли словам, они верили только делам.

     Он честно отвоевал год, был контужен и  отправлен  залечивать  раны  на

грузинскую  сторону,  где  вначале  "припухал",  а  потом  в  свободное   от

"припухания" время учил боевиков минно-взрывному делу, так как  по  основной

военной  специальности  был  сапером.  Про  растяжки  он  им,  конечно,   не

рассказывал, растяжки его ученики ставить и  без  него  умели,  он  учил  их

устанавливать  минные  поля,  обезвреживать  мины-ловушки,   вытапливать   в

полевых условиях  тол  из  снарядов,  подрывать  мосты  и  здания,  обходясь

минимальным количеством взрывчатки.

     - Подходы к лагерю минируются  "улиткой",  -  рисовал  он  прутиком  на

земле карту,  помечая  точками  противопехотки.  -  В  центре  -  схрон,  по

окружности расположенные спиралью  минные  поля.  -  Вычерчивал  похожую  на

пружину часов, только  не  такую  плотную,  спираль.  -  Таким  образом,  вы

сможете легко проходить минное заграждение, продвигаясь по  часовой  стрелке

по заранее намеченным ориентирам и меткам, а противник попадет на мины...

     Это была азбука, но незнакомая чеченцам азбука.  Не  по  душе  им  было

саперное дело - им бы коня и  кинжал  в  руки.  Ну,  или  в  крайнем  случае

гранатомет и джип "Чероки". Не к лицу чеченскому мужчине на брюхе  по  грязи

ползать и землю лопатой ковырять. Но вступать  в  открытые  бои  у  чеченцев

силенок уже не хватало, поэтому они осваивали новую для  них  минно-взрывную

тактику войны, минируя  дороги,  машины  и  здания.  Так  что  Аслан  Салаев

пришелся как нельзя кстати, сделав быструю  карьеру  от  рядового  бойца  до

минера-инструктора.

     Ну и ладно! Лучше учить других в  "пионерском  лагере"  в  Грузии,  чем

ходить в атаки на федералов  в  Чечне.  Чем  дальше  от  фронта,  тем  целее

будешь! Или не так?

     - Ложимся на боевой курс...

     "Сушки" синхронно свалились на крыло и, проткнув облака, устремились  к

земле. В полетном задании  у  пилотов  значились  две  цели.  Цели  были  на

территории суверенного, граничащего  с  Россией  государства,  но  с  высоты

нескольких тысяч метров линия границы не видна...

     - Работаем, - сказал в микрофон командир звена.

     Пуск!

     Сорвавшиеся  с  консолей  ракеты,  обгоняя  самолеты,  пошли  к  земле.

"Сушки", заложив вираж, легли на обратный курс.

     ...Дождя не было. И молнии не  было.  Был  теплый  солнечный  день.  Но

вдруг среди этого ясного неба грянул гром. Да еще какой!

     Что-то страшно ухнуло так,  что  задрожала  земля.  От  склонов  ущелья

отразилось  и  пошло  гулять  многоголосое  эхо.  Среди  деревьев  поднялось

несколько черных фонтанов, вниз  густо  посыпались  посеченные  осколками  и

сорванные взрывной волной листья, ветки и сучья. Люди, лежащие в палатках  и

сидящие возле костровищ, попадали кто  куда  и,  извиваясь  ужами,  поползли

искать ямки, в которые можно залечь или хотя бы засунуть головы.  Инстинкты,

приобретенные на войне, сработали  раньше,  чем  сознание.  Еще  один  взрыв

потряс лес, и все стихло.

     - Кто стрелял, откуда? Твою мать!..

     Орали  возбужденные  и  напуганные  чеченцы.  Орали  не  по-чеченски  -

по-русски. И  матерились  тоже  по-русски!..  Тем  более  что  им  только  и

оставалось, что материться, так как  противника  видно  не  было.  Противник

достал их черт знает откуда, достал и здесь!

     Но как они узнали? Откуда?! Какая сволочь навела русских на лагерь?

     Большого  урона  обстрел  чеченцам  не  нанес  -  больше  лесу,  -   но

продемонстрировал серьезность намерений России.

     Что было правильно истолковано другой стороной,  было  истолковано  как

приглашение к началу переговоров.

     В политике всегда  так  -  прежде  чем  дипломаты  станут  друг  дружке

улыбаться   и   ручки   жать,   военные   должны   свой   дурной    характер

продемонстрировать,  обронив  пару  бомбочек.  А  иначе  кто  тебя   всерьез

воспримет?

     Военные продемонстрировали.

     В Тбилиси намек поняли.

     И после вялого обмена нотами "дом отдыха"  закрылся.  По  крайней  мере

этот...

     Удачно проведенная операция лишила чеченских партизан еще  одной  лежки

и еще одного маршрута  снабжения.  Бегать  за  бандитами  по  лесам  -  дело

неблагодарное и безнадежное, куда проще отрезать их от баз снабжения,  лишая

возможности пополнять бое-и продуктовый запас. И  тогда  они  сами  из  леса

выйдут.

     Федералы наступали. Не явно, но верно вытравливая боевиков из  укрытий,

как тараканов из щелей, куда они забились, даже из тех, которые  были  не  в

их доме, которые были на соседней кухне.  Времена  открытых  боестолкновений

остались в  прошлом,  теперь  обе  стороны  действовали  исподтишка,  нанося

точечные, хорошо выверенные удары  по  тылам  друг  друга.  И  этот  процесс

обещал быть затяжным. И кровавым...

     Но как они узнали?!

 

 

                                  Глава 11

 

     По степи гулял ветер, катя  неизвестно  откуда  и  куда  круглые  кусты

перекати-поля. Зацепиться им было не за что,  потому  что  вокруг  не  видно

было ни одного деревца, ни одного препятствия, и они  неслись  себе  дальше,

скользя по земле,  как  по  полированной  доске,  как  по  гладкому  стеклу,

перескакивая с кочки на кочку.

     Степь, кругом одна только степь без конца и края...

     И вдруг словно земля разверзлась - обрыв и море - чинк плато  Усть-Юрт.

И далеко внизу невероятная, невозможная, бьющая в глаза синева  -  Аральское

море. Летят шары перекати-поля вниз, парят,  мечутся  в  восходящих  потоках

воздуха, как волейбольные мячи над сеткой, падают в воду.

     Берег  пустынен:  ни  корпусов  санаториев,  ни  домов,  ни  пирсов  не

видно, - огромные, на сотни  километров  пляжи,  и  хоть  бы  один  человек!

Никого! Заброшенное, высыхающее  море,  вокруг  которого  только  пустыни  с

редкими войлочными юртами  пастухов-казахов.  Безбрежная  вода  в  окружении

бескрайней земли. Гиблое место...

     Но что это? Какая-то точка в море... Неужели  корабль?  Да  ну,  откуда

ему здесь взяться? На этом  море  давно  не  осталось  никаких  судов,  суда

Аральской   флотилии   ржавеют   на   берегу,   потому    что    высыхающее,

скукоживающееся, как шагреневая кожа, море отступило  от  портов  на  многие

километры, и пирсы и портовые стенки теперь торчат из песка на суше  подобно

гнилым зубам.

     И все же это не мираж - это судно, вернее, моторный катер, а если  быть

точным - большая надувная лодка с подвешенным на  транцевой  доске  японским

мотором, - идет, вспенивая носом воду, переваливаясь  с  борта  на  борт  на

мелкой волне. В лодке несколько человек.

     - Там, - кивнул сидящий на  руле  кормчий  куда-то  влево  и  назад,  -

остров  Барса-Кельмес.  Раньше  на  нем  заповедник  был   и   метеостанция.

Барса-Кельмес в переводе с казахского означает - "пойдешь - не вернешься".

     - Почему не вернешься? Убьют, что ли? - поинтересовались пассажиры.

     - Зачем - убьют? - удивился кормщик. - На него  много-много