Данил КОРЕЦКИЙ

                                 РАСПИСНОЙ

Литературный ПОРТАЛ

http://www.LitPortal.Ru

#

                                   Анонс

     Герой романа "Татуированная кожа" Волков-Вольф-Расписной снова  в  бою.

Бывший боец  разведки  специального  назначения,  участник  боевых  операций

выполняет  особо  важное  задание,  имеющее   политическое   значение.   Ему

приходится пройти по всем  кругам  тюремного  ада,  язык,  законы  и  обычаи

которого  он  хорошо  знает.  Физическая   сила,   опыт   боксера,   ледяное

самообладание, смекалка помогают ему  выдерживать  чудовищные  испытания.  А

еще... татуированные картинки  на  коже,  которые  вопреки  законам  природы

ведут себя как живые существа...

                                Часть первая

                                  Глава 1

                            ПОБЕГ ИЗ-ПОД СТРАЖИ

     Колесо  у  автозака  отвалилось  в  самый  неподходящий  момент  -  при

повороте на  крутом  обрыве  к  глубокому  синему  озеру,  дающему  название

небольшому городку, раскинувшемуся  на  противоположном  берегу.  Шестьдесят

тысяч жителей, механический завод и макаронная фабрика, густые леса  вокруг,

чистый  воздух,  живописные  озера...  На  крупномасштабных  картах   общего

назначения он не значился, но в специфических сферах был хорошо известен.

     Известность    захолустному    городишке     придавала     Синеозерская

транзитно-пересыльная тюрьма, построенная еще в прошлом веке: через нее  шли

все этапы  на  уральский  куст  исправительно-трудовых  колоний  строгого  и

особого режимов.

     Потерпевший  аварию  спецавтомобиль  вез  от  железнодорожной   станции

очередную партию особо опасных осужденных, и, когда  он  круто  повернул  по

неровной грунтовой  дороге,  раздался  противный  хруст  лопнувшего  железа,

удар, машину резко занесло, вынося  прямо  на  обрыв...  Медленно,  как  при

замедленной съемке, она накренилась на  правый  борт,  миновала  критическую

точку и перевернулась, после чего уже быстро покатилась под  откос,  вздымая

облако  пыли  и  противоестественно  мелькая   тремя   колесами   и   ржавым

облупившимся днищем с прогорелой в нескольких местах выхлопной трубой.

     Внизу холодно блестела ровная синяя гладь,  под  которой  ждала  добычу

семиметровая водная толща. Болтавшийся в кабине  рядом  с  водителем  начкар

сквозь  мелькание  серого  неба  и  поросшей  сочной  зеленой  травой  земли

разобрался в ситуации, умудрился открыть дверь и выпрыгнул, но  тут  же  был

раздавлен грубо склепанным стальным кузовом. Автозак  врезался  в  тоненькую

березку, с треском сломал  ее,  наткнулся  на  несколько  деревьев  потолще,

которые, спружинив, погасили инерцию, и, лежа на боку, остановился  у  самой

кромки каменистого берега.

     В наступившей тишине слышались  шорох  сползающих  камешков,  бульканье

выливающейся жидкости да чьи-то стоны. Остро запахло бензином.

     - Открывай,  слышь,  открывай,  щас  рванет!  -  приглушенно  прорвался

сквозь стальной борт истошный крик.

     - В натуре, вы чего, оборзели? Выпускайте, а то сгорим на х...!

     - Менты поганые, рожи мусорские!

     Контуженый сержант-водитель с трудом выбрался из кабины и,  держась  за

голову, закружился на одном месте.

     - Товарищ лейтенант! - хрипло выкрикнул он. - Где вы?

     - Открывай! Открывай! - Мосластые кулаки замолотили  изнутри  по  глухо

загудевшей железной обшивке.

     - Товарищ лейтенант! - Водитель остановился и  осмотрелся.  Взгляд  его

постепенно  обретал  осмысленность,  он   увидел   беспомощно   перевернутую

форменную фуражку, а потом и самого начальника конвоя. - Товарищ  лейтенант!

Я сейчас!

     Хромая и морщась, сержант подковылял к командиру  и  беспомощно  уронил

руки: сквозь черный от крови мундир торчали белые обломки ребер.

     Автозак издал скребущий звук и съехал на двадцать сантиметров  ближе  к

воде.

     - Сидеть тихо там, потопнете, как щенки!  -  Сержанту  показалось,  что

он, как обычно, рыкнул на бунтующих зэков, но на  самом  деле  получился  не

рык, а тихий сип.

     - Открывай быстрей, Федун, - вдруг подал голос  внутренний  конвоир,  и

сержант  запоздало  вспомнил  о  товарищах,   запертых   в   вонючем   чреве

арестантского фургона.

     - Ща, ребятки, ща. - Он суетливо зазвенел ключами. - Вы как там, целы?

     - Володька сильно зашибся, - ответил тот же голос.  -  Его  в  больницу

надо.

     Чего ты там возишься?

     - Да вот, тут одна штука не выходит...

     Водитель  пытался  застопорить  застывший  в  неустойчивом   равновесии

автозак стволом сломанного дерева, но сил не хватало, и  он,  махнув  рукой,

вскарабкался на исцарапанный борт, отпер замок и с трудом поднял дверь,  как

когда-то в родной деревне поднимал люк, ведущий в прохладный подпол.  Только

сейчас из черного прямоугольника пахнуло не приятной сыроватой  прохладой  и

запахами заготовленной на зиму снеди,  а  вонью  немытых  человеческих  тел,

блевотиной и кровью.

     - Дай руку!

     Лицо ефрейтора Щеглова было бледным, из рассеченного лба  текла  кровь.

Он с трудом выбрался наружу, осмотрелся и выругался.

     - Вот влипли! Сейчас эта колымага утопнет! Надо Володьку вытаскивать!

     - А с этими что делать?

     - А чего с ними делать... Пусть сидят. Наше дело их охранять.  Отпирать

камеры на маршруте запрещено...

     - Так нельзя, товарищ ефрейтор, - послышался из темноты  рассудительный

голос. - Мы же люди, а не звери. И вы люди. А люди в  беде  должны  помогать

друг другу. Раз такое дело, надо нас спасать. А мы вам поможем.

     - И правда, сами мы Володьку не вытащим, - громко зашептал водитель.  -

Я совсем квелый, голова кругом идет, все нутро болит.  Открой  этого,  пусть

пособит...

     - Шпиона?! Ты что, совсем... Лучше Каталу... Давай ключи...

     Тяжело вздохнув, Щеглов нехотя сунулся обратно в смрадную темноту.

     Стараясь держать тяжелые  сапоги  подальше  от  мертво  белеющего  лица

распростертого внизу Володьки  Стрепетова,  он  кулем  свалился  на  ставшую

полом левую стенку фургона и, с трудом распрямившись, полез  в  опрокинутый,

низкий, как звериный лаз, коридор между блоками камер.  В  восьми  крохотных

стальных отсеках притаились горячие тела  арестантов,  сквозь  просверленные

кругами  мелкие  дырочки  доносились  тяжелое  дыхание,  биоволны  страха  и

животной жажды свободы.

     - Ты, это, осторожней,  -  спохватившись,  прохрипел  водитель.  Голова

стала болеть меньше, и он осознал, что они  допустили  две  очень  серьезные

ошибки.

     Во-первых,  открывать  камеру  можно  лишь  при  явном   физическом   и

численном  превосходстве  конвоя:  для  особо   опасного   контингента   это

соотношение равно трем к одному. Во-вторых, конвоиры никогда  не  заходят  к

зэкам с оружием, да и тот, кто принимает их при высадке, обязательно  отдает

свой пистолет товарищам. Но сейчас все правила и инструкции летели к черту.

     - Слышь, осторожней...

     Автозак опасно заскрипел и вновь  сдвинулся  с  места,  мысли  сержанта

мгновенно переключились. Очень осторожно он сполз на землю  и  двумя  руками

уперся в стальной борт, как будто мог удержать трехтонную махину.

     - Давай быстрей, Сашок... Быстрей...

     Ефрейтор Щеглов отпер  вторую  камеру.  Катала  был  щуплым  малым,  на

станции  он  щедро  угостил  конвой  сигаретами  и  рассказал  пару  смешных

анекдотов.

     Казалось, неприятностей от него ожидать не приходится.

     - Вылазь, помоги...

     Щеглов не успел  окончить  фразу.  Костлявые  пальцы  с  нечеловеческой

силой вцепились ему в горло, вминая кадык  в  гортань  и  перекрывая  доступ

воздуха в легкие. Рывок - и  затылок  ефрейтора  глухо  ударился  о  железо.

Жадные руки быстро обшарили обмякшее тело, завладели пистолетом и ключами.

     Лихорадочно защелкали замки, потные тела  в  серых  пропотевших  робах,

как  очнувшиеся  от  спячки  змеи,  рвались  из  тесных   железных   ящиков,

сталкивались, сплетаясь в  неловкий  клубок,  зло  отталкивали  друг  друга,

отчаянно стремясь к брезжущему впереди призрачному свету нежданной свободы.

     - Ну, все? - не поднимая глаз, спросил сержант, когда кто-то  вылез  на

борт фургона.

     - Все! - со зловещими интонациями отозвался незнакомый голос.

     - Кто это?! - Сержант вскинул голову и замер: сутулый широкоплечий  зэк

наводил на него пистолет.

     Их  взгляды  встретились.  Левый  глаз   стриженого   рецидивиста   был

полузакрыт, вместо  правого  чернел  девятимиллиметровый  зрачок  ствола.  В

следующую секунду он блеснул испепеляющей  вспышкой,  и  острый  удар  грома

разнес лобовую кость сержанта вдребезги.

     - Все нормально, Зубач?

     Из  люка  упруго  выпрыгнул  Утконос,  потом   показалась   напряженная

физиономия Груши, следом вылез весело скалящийся Катала.

     - Это все я, я! Без меня вы бы хер выбрались!

     Нервно пританцовывая, так  что  руки  болтались  как  на  шарнирах,  он

осмотрелся.

     - Менты готовы? Давай, Груша, забери у них пушки!

     - А с теми что? - Зубач  кивнул  на  темный  проем,  откуда  доносились

вязкие удары, как будто рифленым молотком отбивали кусок сырой говядины.

     - Ими Хорек занимается...

     - Дорвался, мудила! Теперь его до вечера не оторвешь!

     На свет божий показалась треугольная голова  Скелета.  Запавшие  глаза,

выступающие скулы, скошенный  подбородок.  Обычно  он  был  бесцветный,  как

бельевая вошь. Редкая щетина  светлых  волос,  невидимые  брови,  водянистые

глаза, пористая серая кожа.  Но  сейчас  красные  брызги  расцвечивали  лоб,

щеки, шею...

     - Гля, что делает. - Скелет ужом выскользнул на  борт  фургона  и  стал

тереть рукавом лицо. - Сука буду, полный псих! Они  давно  кончились,  а  он

мочит и мочит...

     - Пух! Пух! - Груша надел фуражку лейтенанта и целился в дружков  сразу

из двух пистолетов. - Конвой стреляет без предупреждения!

     - Правильно,  надо  форму  надеть!  -  Зубач  сплюнул.  -   И   дергаем

по-быстрому, не хер здесь высиживать...

     - Эй, а мы?! Вы чего, в  натуре?!  -  Две  пары  кулаков  застучали  по

кузову. - Отоприте!

     Автозак дернулся в очередной раз. Утконос и Скелет  поспешно  спрыгнули

вниз и отбежали в сторону. Зубач презрительно плюнул им вслед.

     - Давай, Катала, выпусти Челюсть и Расписного. И Хорька  забери.  А  не

пойдет - хер с ним!

     Через несколько минут из люка вылезли  еще  трое.  Остролицый,  весь  в

кровавых потеках  Хорек  лихорадочно  сжимал  красную,  словно  лакированную

монтировку и безумно озирался по сторонам.  Высокий,  атлетически  сложенный

Расписной  поддерживал  похожего  на  питекантропа  сорокалетнего  цыгана  с

выступающей вперед массивной челюстью. Тот  осторожно  баюкал  неестественно

искривленную правую руку.

     - Зараза, наверно, кость сломал! - Губы цыгана болезненно кривились.

     - Нам еще повезло, что  камеры  маленькие,  -  ощупывая  плечи,  сказал

Катала.

     - Менты до полусмерти побились!

     - А Хорек их до самой смерти задолбил, - оскалился Скелет.

     - Хватит болтать! - мрачно сказал Зубач, переводя взгляд  со  сломанной

руки Челюсти на зажатый в ладони пистолет.  -  Как  ты  пойдешь-то  с  такой

клешней?

     Цыган перестал кривиться, глянул  недобро,  провел  здоровой  рукой  по

щеке, густо заросшей черной щетиной.

     - Очень просто. Я ж не на руках хожу!

     - Ну ладно, поглядим...

     Зубач сунул оружие за пояс.

     - Тогда концы в воду, и рвем когти! Груша, отдай одну пушку Катале!

     Тюремный фургон, подняв фонтаны  брызг,  тяжело  плюхнулся  в  озеро  и

мгновенно скрылся в глубине.  На  поверхность  вырвался  огромный  воздушный

пузырь, прозрачная вода замутилась...

     Когда через полчаса на место  происшествия  прибыла  поисковая  группа,

она обнаружила только сломанные деревья да следы крови на зеленой траве.

                                    ***

     Побег, особенно с нападением на конвой, это всегда ЧП. Мигают  лампочки

на пультах  дежурных  частей,  нервно  звонят  телефоны,  трещат  телетайпы,

рассылая во все города и веси  ориентировки  с  приметами  беглецов.  Громко

лязгают дверцы раздолбанных милицейских  "уазиков",  матерятся  поднятые  по

тревоге  участковые,  оперативники  и  розыскники  конвойных  подразделений,

угрожающе рычат серьезные,  натасканные  на  людей  псы.  Донесения  с  мест

стекаются в областное  УВД,  оттуда  уходит  зашифрованное  спецсообщение  в

Москву, и высокопоставленные чиновники  МВД,  кляня  периферийных  долбаков,

подшивают его в папку особого контроля.

     Информация о синеозерском побеге шла  в  Центр  обычным  путем,  но  на

каком-то этапе она раздвоилась и копия  совершенно  неожиданно  поступила  в

КГБ СССР, который никогда не интересовался обычной уголовщиной. На этот  раз

к милицейской информации был проявлен самый  живой  интерес,  она  легла  на

стол  самого  председателя,  а  потом  с  резолюцией:  "Принять  срочные   и

эффективные  меры  для  доведения  операции  "Старый  друг"  до   конца"   -

спустилась к начальнику Главного управления контрразведки.

     Генерал-майор Вострецов тут  же  вызвал  непосредственно  руководившего

"Старым   другом"   подполковника   Петрунова   и   недовольно   сунул   ему

перечеркнутый красной полосой бланк шифротелеграммы.

     - Вот вести о вашем кадре! Полюбуйтесь!

     Несколько раз пробежав глазами казенный текст,  подполковник  осторожно

положил документ на стол.

     - А что он мог сделать... Расшифроваться и провалить операцию?  К  тому

же его сразу бы и убили!

     Перечить начальству - все равно что мочиться Против ветра.

     - Да к черту такую операцию! - Генерал грохнул кулаком  по  злополучной

шифровке. - Затеяли какие-то игры с раскрашиванием, переодеванием, а  теперь

еще и  побегами!  Послать  оперработника  в  Потьму  на  неделю  и  получить

результат! К чему усложнять?! У нас немало сотрудников,  которые  справились

бы с этим делом  -  быстро,  без  цирковых  эффектов  и  головной  боли  для

руководства! А насколько теперь все это затянется?

     - Разрешите мне выехать в Синеозерск? - привычно  сдерживая  кипящее  в

груди раздражение, спросил Петрунов.

     - Именно это я вам  и  приказываю!  Примите  все  меры,  чтобы  его  по

крайней мере не застрелили при захвате!

     - Есть! - сказал Петрунов, совершенно не представляя,  какие  меры  тут

можно принять. Ситуация вышла из-под контроля, и жизнь  Волка  находилась  в

его собственных руках.

                                    ***

     Вечерний лес зловеще шелестел вокруг, прихватывал  зелеными  лапами  за

одежду, норовил подставить под ногу корягу или ткнуть острой веткой в лицо.

     Будто глумливый леший играл с заблукавшими в его  владениях  путниками,

но делал это нерешительно, исподтишка, опасаясь подходить вплотную.

     И  действительно,  продиравшаяся  сквозь   кустарник   компания   могла

распугать всю лесную нечисть. Впереди, то и дело оглядываясь,  как  вышедший

на маршрут карманник, ломился Скелет  в  порванной  на  груди  лейтенантской

форме - мокрой и покрытой бурыми пятнами. За ним с решительностью танка  пер

Груша, по его следам осторожно ступал Утконос в плохо застиранном мундире  с

сержантскими  погонами,  за  ним  Хорек  зло  рубил  цепкие  ветки   отмытой

монтировкой,  Зубач  выдерживал  двухметровую  дистанцию,  за  ним  держался

Катала  в  истрепанной  форме  ефрейтора,  Челюсть  и   Расписной   замыкали

процессию. Цыган придерживал сломанную руку и  время  от  времени  сдавленно

стонал, а Расписной двигался молча, контролируя походку,  чтобы  не  перейти

по  привычке  на  лесной  шаг  разведчика.  В  голове  лихорадочно   роились

тревожные мысли.

     "Ломятся, как слоны, за километр слышно...  Не  понимают,  что  живыми,

скорей всего, нас брать не будут?  Зубач-то  понимает,  недаром  прячется  в

середке... Еще не хватало  получить  пулю  вместе  с  этими  скотами!  Да  и

сколько мне с ними бегать? Может, перемочить гадов по  одному?  Так  слишком

много трупов выйдет...

     Или отстать и затеряться в лесу? Но хабар по всем  зонам  и  пересылкам

пойдет, там каждую деталь обмусолят. Куда я пропал, как  опять  объявился...

Нет,  тут  не  дернешься...  Ладно,  посмотрим.  Скоро  они  остановятся   -

дыхалка-то в тюрьме пропадает и мускулы в вату превращаются..."

     - Слышь, Зубач, у меня уже копыта  отваливаются!  -  отдуваясь,  сказал

Утконос.

     - Точняк! Покемарить надо! - поддержал его Катала.

     Груша с готовностью остановился, Утконос ткнулся ему в спину.

     Размахивающий монтировкой Хорек  чуть  не  размозжил  Утконосу  голову,

механически шагнул в сторону и пошел дальше.

     - Доходяги, я могу два дня гнать без остановки! -  похвастался  главарь

и тут же опустился на корточки. - Давайте, раз сдохли, садитесь на спину!

     Все повалились на землю,  только  Хорек  продолжил  прорубаться  сквозь

кустарник.

     - Гля! Куда он? - Груша полез за пазуху. - Может, шмальнуть?

     Он растерянно шарил за пазухой, выворачивал карманы.

     - Пусть идет...

     Зубач зевнул и огляделся по сторонам.

     - Давай, Груша, наломай веток вместо  шконки.  А  Челюсть  со  Скелетом

костер запалят. Чего ты себя шмонаешь?

     - Да... Это... Пушку потерял... Вот сука! Только что на месте была...

     - А яйца не потерял? Мудак ты! Быстро шконку ложи, совсем темно будет!

     Расписной   потер   небритую   щеку   и   отвернулся,   чтобы    скрыть

непроизвольную ухмылку. Место совершенно не подходило  для  ночевки.  Кругом

впритык густой кустарник, высокая трава  -  к  утру  одежда  будет  насквозь

мокрой от росы.

     Вдобавок к спящим легко подобраться  вплотную.  К  тому  же  нет  воды.

Слева деревья редели,  там  наверняка  можно  найти  удобную  сухую  поляну,

возможно, ручей или озерко. Одно слово - дебилы... Ничего не умеют! Как  они

делают свои воровские делишки? Один теряет оружие, другой не  может  выбрать

стоянку, а вот Скелет зажигает  костер  -  спички  тухнут  одна  за  другой,

ломаются, полкоробка извел! Да любой  командир  специальной  разведки  -  от

сержанта Шмелева до майора Шарова  или  полковника  Чучканова  затоптали  бы

таких разгильдяев коваными каблуками тяжелых десантных сапог!

     - Слышь, брателла, перевяжи, сил нет терпеть,  аж  голова  кружится,  -

тихо попросил Челюсть, когда по хворосту заплясало набирающее силу пламя.  -

Он нарочно, сука, меня ветки таскать заставил! Знаешь зачем?

     - Ну?

     - Чтобы я отказался. Или выступил  на  него.  Пришить  меня  хочет,  не

понял еще?

     - Чего там не понял. Сам слышал, как он Скелету шептал...

     Расписной обернул распухшую  руку  цыгана  листьями  и  травой,  сверху

обмотал лоскутом  арестантской  робы,  рывком  совместил  обломки  костей  и

зафиксировал шиной из прочных веток.

     - Что... шептал?.. -  Челюсть  стойко  перенес  болезненную  процедуру,

только на лице выступили крупные капли пота.

     - Что надо тебя завалить. На хер нам обуза с  одной  клешней...  Только

тихо, чтоб никто не видел. Так что Держись ближе ко  мне...  Готово.  Теперь

вставляй в перевязь, пусть висит на шее - быстрей заживет.

     Все это Расписной придумал. Но в жестоком  уголовном  мире  любое  семя

подозрения находит благоприятную почву.

     - Ну паскуда... Я его первый сделаю!

     Цыган недобро ощерился, обнажив большие неровные зубы.

     Темнота сгустилась окончательно,  и  красноватые  блики  разгоревшегося

костра придавали зловещий вид  лицам  окружавших  его  людей.  Осматривающий

растертые  ноги  Груша  наклонил  голову,  пухлые  щеки  лоснились,  как   у

насосавшегося упыря.

     Привалившийся  к   дереву   Скелет   напоминал   истлевшего   мертвеца.

Изломанные  тенями  Зубач,  Утконос  и  Катала  казались   вынырнувшими   из

преисподней чертями с тлеющими угольками в черных глазницах.

     - Надо бы порыскать вокруг, жратву поискать, - сказал Груша.

     - Тут вокруг волки  рыщут,  как  бы  ты  сам  жратвой  не  оказался,  -

реготнул Утконос.

     - Так часто бывает - пошел за  харевом,  а  самого  отхарили.  -  Зубач

длинно плюнул в костер.

     - Мы раз рванули с пересылки  и  "корову"  прихватили.  Здоровый  такой

фраер, молодой, из деревни. Забили баки: мол, нам сила твоя  в  пути  нужна,

потом всю жизнь в авторитете ходить будешь...

     - И что? - заинтересовался Катала.

     - Через плечо. Двести километров по тундре,  три  дня  он  сам  шел,  а

потом мы его разделали. Тем и продержались всю дорогу.

     - И как она, человечинка? - не унимался Катала.

     - Ништяк. Сладковатая, сытная...

     - Тихо! - Утконос привстал, вглядываясь в темноту. -  Слышьте,  кажись,

ходит кто-то...

     У костра наступила настороженная тишина. Вокруг  шелестел  ночной  лес,

но в обычном шумовом фоне Расписной разобрал лишний звук.

     - Чего хипешишься, -  процедил  Зубач.  -  Вроде  без  кайфа,  а  глюки

ловишь!

     - Кому здесь ходить... Только зверям, - поддержал его Катала.

     - Сука буду, слышал...

     - Я вкуса не разобрал, - сказал Катала.

     - Чего?

     - Раз дрался  с  одним  рогометом,  ухо  ему  и  отгрыз.  Только  сразу

выплюнул, не распробовал. Соленое вроде...

     - Ша! - вскинул ладонь Расписной.

     Снова все смолкли, и вновь донесся запоздавший хруст. Расписной  понял,

что к ним подбирается человек и сейчас он замер на месте с поднятой ногой.

     - У кого пушка? Быстро!

     Зубач заерзал, сунул под себя руку и суетливо достал пистолет,  неловко

поворачивая  ствол  то  в  одну,  то  в  другую  сторону.  Он  явно   ничего

подозрительного не слышал.

     - Ну?! Чо волну гонишь?

     - Ха-ха-ха! - раздался из  кустов  визгливый,  какой-то  нечеловеческий

смех.

     Что-то темное, с хвостом,  пролетело  над  костром  и  упало  Груше  на

колени.

     Тот  истошно  заорал,  рванулся  в  сторону  и  повалился  на  Скелета.

Охваченные ужасом беглецы вскочили на  ноги,  шарахаясь  в  разные  стороны.

Зубач выстрелил наугад - раз, другой,  третий...  С  другой  стороны  костра

дважды пальнул Катала.

     - Обосрались, ха-ха-ха, все обосрались! -  Прямотам,  куда  ушли  пули,

материализовался криво усмехающийся Хорек с топором в руке. - А я вам  хавку

принес. Тут деревня близко...

     Рядом с  костром  лежала  крупная  беспородная  собака  с  разрубленной

головой.

     - Уф... -  Зубач  перевел  дух.  -  Пришили  бы  тебя,  узнал  бы,  кто

обосрался...

     Ну ладно, давай, жрать охота!

     Собаку  разделали,  зажарили  и  съели.   Хорек   держался   героем   и

косноязычно рассказывал о своих приключениях.

     - Секу в окно,  гля  -  баба  раздевается,  сиськи  -  во,  до  пупа...

Белые... И ляжки белые, мягкие...

     - Ну?! Чего  ж  ты  не  бабу,  а  кобеля  приволок?  -  спросил  Груша,

обсасывая красную то ли от бликов костра, то ли от крови косточку.

     - Он мне, паскуда, чуть яйца не отгрыз! И выл потом... Шухер  поднялся,

мужики набежали... Еле сделал ноги. Ну да можно завтра пойти...

     - Завтра, завтра! - Груша швырнул кость в огонь, сноп искр  брызнул  на

ногу Утконосу, тот выругался.

     - Ты чо? Или крыша едет от суходрочки?

     - Баба  небось  слаще  кобеля?  -  поддразнил  Катала.  -  Чего  ее  не

притащил?

     - Тяжелая... Я б ее лучше там отхарил, а сюда ляжку на хавку...

     - А Расписной бабий фляш <Фляш - мясо (блатной жаргон).> хавать  бы  не

стал, - внезапно сказал Зубач. - Точняк не стал бы?

     - Нет. - Расписной качнул головой.

     - В падлу, да? Пса голимого <Голимый - презираемый,  противный.>  жрать

не в падлу, а бабу чистую - в падлу?

     Как так выходит?

     - Вот если  мы  с  тобой  недели  две  в  пустыне  прокантуемся,  тогда

узнаешь, как выходит!

     - Так ты меня что, за  пса  держишь?  -  Зубач  угрожающе  скривился  и

наклонился вперед, шаря ладонью за поясом.

     - Ты сам  себя  за  хобот  держишь.  -  Расписной  рассмеялся,  показал

пальцем. - Сейчас кайф словишь?

     Усмехнулся  Катала,  прыснул  Скелет,  визгливо  хихикнул  Утконос,   в

открытую захохотали Челюсть и Хорек. Зубач поспешно вынул руку из штанов.

     - Пушка провалилась, - буркнул он. -  Ну  ладно,  метла  у  тебя  чисто

метет <Метла чисто метет язык хорошо подвешен.>. А шухер ты в  цвет  поднял,

вертухаи поучиться могут! И лепила <Лепила  -  врач.>  классный  -  вон  как

Челюсти руку подвесил. И где тебя этому учили?

     Улыбка  у  него  была  нехорошая:  подозревающая,  даже  того  хуже   -

догадывающаяся. Именно такой  улыбкой  он  встретил  Расписного  при  первом

знакомстве.

                                  Глава 2

                               ПО КРУГАМ АДА

     Камера Бутырки  напоминала  преисподнюю:  густо  затянутое  проволочной

сеткой и вдобавок закрытое ржавым намордником окно под  потолком,  шконки  в

три яруса, развешанные на просушку  простыни,  белье,  носки,  непереносимая

духота и влажность, специфическая вонь немытых тел, параши и карболки.

     За спиной резко хлопнула обитая железом, обшарпанная  дверь  с  кривыми

цифрами  76,  грубо  намалеванными  серой  масляной  краской.   Со   скрипом

провернулся  огромный  вертухайский  ключ,   противно   лязгнул   засов.   О

специальной  миссии  Вольфа  не  знал  ни  начальник  учреждения,   ни   его

заместители, ни оперативный состав. Он вошел  в  общую  камеру  как  обычный

зэк, и только от него самого зависело, как его встретят в этом  мире  и  как

сложится здесь его жизнь.

     - Кто - это - к нам - заехал? -  На  корточках  напротив  двери  сидели

двое, один из них резко поднялся  навстречу  -  высокий  стройный  парень  в

красных плавках, резко контрастировавших со смуглой гладкой  кожей,  обильно

покрытой потом. Он многозначительно кривил  губы  и  по-блатному  растягивал

слова. - В гостинице "Бутюр" <Бутюр  -  сокращение  от  "Бутырская  тюрьма".

Такой штамп раньше ставили на постельном белье.> свободных мест нет!

     Развязной  походкой  парень  направился  к  Вольфу,  явно   намереваясь

подойти  вплотную  и  гипнотизируя  намеченную   жертву   большими,   широко

поставленными глазами.

     - Ну ладно, так и быть... Пущу спать под свою шконку... Только  вначале

заплатишь мне за прописку...

     Гипноз не удался. То ли что-то во взгляде Вольфа сыграло свою роль,  то

ли виднеющийся в расстегнутом вороте многокупольный храм,  то  ли  исходящее

от могучей фигуры ощущение уверенности и силы, но планы гладкого  красавчика

мгновенно изменились: вошедший перестал для него существовать.

     - Санаторий "Незабудка" - побываешь, не забудешь! - сообщил он, уже  ни

к кому конкретно не обращаясь, и, пританцовывая,  направился  к  облупленной

раковине, открыл кран и принялся  плескать  воду  в  лицо  и  на  безволосую

грудь.

     Больше на  Вольфа  никто  не  обращал  внимания.  Арестанты  безучастно

переговаривались, за простынями стучали  костяшки  домино,  кто-то  заунывно

повторял неразборчивые фразы - то ли молился, то ли пел. Справа от двери  на

железном толчке орлом сидел человек с мятой газетой в  руке.  Тусклые  глаза

ничего не выражали, как у мертвеца.

     - Здорово, бродяги, привет, мужики! - громко произнес Расписной. И  так

же громко спросил:

     - Люди есть?

     В камере, которую никто из  арестантов  так  не  называет,  а  называет

исключительно хатой, томилось не менее сорока полуголых потных людей.  Но  и

приветствие, и вопрос Расписного  не  показались  странными,  напротив,  они

демонстрировали, что вошедший далеко не новичок и прекрасно знает о  делении

обитателей тюремного мира на две категории -  блатных,  то  есть  собственно

людей, и остальное камерное быдло.

     - Иди сюда, корефан! - раздалось откуда-то из  глубины  преисподней,  и

Расписной двинулся на голос, причем  местные  черти  сноровисто  освобождали

ему дорогу.

     Торцом к окну  стоял  длинный,  разрисованный  неприличными  картинками

дощатый  стол.  На  ближнем  к  двери  конце   несколько   мужиков   азартно

припечатывали костяшки домино. На дальнем четверо блатных  играли  в  карты.

Хотя  камера  была  переполнена,  вокруг  них  было  свободно,   как   будто

существовала линия, пересекать которую  посторонним  запрещалось.  Расписной

перешагнул невидимую границу и, не дожидаясь особого приглашения,  подсел  к

играющим.

     Казалось, на подошедшего не обратили внимания, но  Вольф  почувствовал,

как  мелькнули  в  прищуренных  глазах  восемь  быстрых  зрачков,  мгновенно

"срисовав"  облик  чужака.  Так   мелькали   в   белых   песках   Рохи-Сафед

стремительные, смертельно ядовитые скорпионы.

     Играли двое, и двое наблюдали за игрой.  Все  были  обнажены  по  пояс,

татуированные тела покрывал клейкий пот.

     - Еще,  -  бесстрастно  сказал  высохший  урка  с   перевитыми   венами

жилистыми  руками.  Шишковатую  голову  неряшливо  покрывала  редкая   седая

щетина. На плечах выколоты синие  эполеты  -  символ  высокого  положения  в

зоне. На груди орел с плохо расправленными крыльями нес в  когтях  безвольно

обвисшую голую женщину.

     Держался урка властно и уверенно, как хозяин.

     - На! -  Небольшого  роста,  дерганый,  будто  собранный  из  пружинок,

банкир ловко бросил очередную карту. Не какую-то склеенную из газеты  стиру,

а настоящую, атласную, из новой, не успевшей истрепаться колоды. На  тыльной

стороне ладони у него красовалась стрела, на  которую  как  на  шампур  были

нанизаны несколько карт - знак профессионального игрока. - Еще?

     - Хорош, Катала, себе.  -  Седой  перекатил  папиросу  из  одного  угла

большого рта в  другой  и  постучал  ребром  сложенных  карт  по  кривобокой

русалке с. гипертрофированным половым органом.  Черты  его  лица  оставались

твердыми и холодными, будто складки и трещины в сером булыжнике.

     На круглой физиономии Каталы, напротив, отражалось кипение азарта.

     - Посмотрим, как повезет...

     Приподнятые домиком брови придавали ему вид простоватый и наивный.

     Расписной знал, что впечатление обманчиво: на  строгом  режиме  наивных

простаков не бывает - только те, кто уже прошел зону  или  залетел  впервые,

но по особо тяжкой статье. Двое  наблюдающих  за  игрой  угрюмых  коренастых

малых - явные душегубы. И  татуировки  на  мускулистых  телах  -  оскаленные

тигры, кинжалы, топоры, могилы - говорили о насильственных наклонностях.

     - Раз! - Рука Каталы дернулась, будто  на  шарнире,  и  на  стол  упала

бубновая десятка.

     - Два! - Сверху шлепнулась еще десятка - пиковая.

     - Две доски! - перевел дух банкир и озабоченно спросил:

     - А у тебя, Калик, сколько?

     Расписной усмехнулся. Катала играл спектакль  и  явно  переигрывал.  Он

набрал двадцать очков, если бы У Калика было двадцать одно, тот  бы  объявил

сразу. При одинаковой же сумме всегда выигрывает банкир. Тогда  к  чему  эта

деланая озабоченность?

     - Восемнадцать.

     Седой бросил карты. Девятка, шестерка и дама веером рассыпались  поверх

выигрышных десяток.

     - Выходит, повезло тебе? - Тяжелый взгляд пригвоздил банкира к лавке.

     - Выходит так, - кивнул тот  и  демонстративно  положил  перед  Каликом

колоду: мол, если хочешь - проверяй.

     - Если я тебя на вольтах или зехере <Вольты, зехер  шулерские  приемы.>

заловлю - клешню отрублю, - спокойно произнес Калик, даже  не  посмотрев  на

колоду.

     Угрюмые переглянулись. Они были похожи, только у  одного  правая  бровь

разделялась надвое белым рубцом и на щеке  багровел  длинный  шрам,  а  глаз

между ними почти не открывался.

     Приподнятые брови опали, будто в домиках подпилили стропила.

     - Да что я - волчара позорный, дьявол зачуханный? - обиделся Катала.  -

Не врубаюсь, с кем финтами шпилить?

     - Ладно. Я сказал, ты слышал. Ероха!

     У невидимой границы тут же появился толстый мужик  в  черных  сатиновых

трусах  до  колена.  Вид  у  него  был  обреченный,  мокрая   грудь   тяжело

вздымалась.

     - Жарко? - вроде как сочувственно спросил Калик.

     - Дышать... нечем... - с трудом проговорил тот, глядя в пол.

     - Ты свой костюм спортивный Катале-то  отдай.  Куда  он  тебе  в  такую

жару?

     - Зачем зайцу жилетка, он ее о кусты порвет! - хохотнул  Катала.  -  Не

бзди, Ероха, до зимы снова шерстью обрастешь...

     - Я не доживу до зимы. У меня сердце выскакивает...

     Калик недобро прищурил глаза.

     - А как ты думал народное добро разграблять? Тащи костюм, хищник! И  не

коси, тут твои  мастырки  не  канают!  <Не  притворяйся,  тут  симуляция  не

проходит.>.

     Вор повернулся к Расписному:

     - Икряной <Икряной - богатый человек.> нас жалобить  хочет!  Мы  шкурой

рискуем за пару соток, а он, гумозник, в кабинете сидел и без  напряга  тыщи

тырил!

     - А тут и впрямь жарковато! - Расписной стянул через голову  взопревшую

рубаху, стащил брюки, оставшись в белых облегающих плавках.

     Калик и Катала переглянулись, угрюмые впились взглядами  в  открывшуюся

картинную галерею на могучем теле культуриста.

     Трехкупольный храм во всю грудь говорил о трех судимостях, а  размер  и

расположение татуировки вкупе с витыми погонами на плечах и звездами  вокруг

сосков свидетельствовали, что по рангу он не уступает Калику. Под  ключицами

вытатуированы широко открытые глаза, жестокий и беспощадный  взгляд  которых

постоянно ищет сук и стукачей. На левом плече скалил зубы кот в  цилиндре  и

бабочке - символ фарта и воровской  удачи.  На  правом  одноглазый  пират  в

косынке и с серьгой, зажимал в зубах финку с надписью: "ИРА"  -  иду  резать

актив. На животе массивный воровской  крест  с  распятой  голой  женщиной  -

глумление над христианской символикой и знак  служения  воровской  идее.  На

левом предплечье сидящий на полумесяце черт  с  гитарой,  под  ним  надпись:

"Ах, почему нет водки  на  Луне",  рядом  -  непристойного  вида  русалка  -

показатели любви к красивой жизни.

     На правом предплечье обвитый змеей кинжал  сообщал,  что  его  носитель

судим  за  разбой,  убийство  или  бандитизм,  чуть  ниже  разорванные  цепи

выдавали стремление к свободе. Парусник под  локтевым  сгибом  тоже  отражал

желание любым путем  вырваться  на  волю.  На  бедре  перечеркнутая  колючей

проволокой роза показывала, что совершеннолетие  он  встретил  за  решеткой.

Восьмиконечные звезды на коленях - знак несгибаемости: "Никогда не стану  на

колени".

     Крепыш с полузакрытым глазом поднялся и будто невзначай  обошел  нового

обитателя хаты.

     На треугольной спине упитанный монах в развевающейся рясе  усердно  бил

в большой и маленький колокола, показывая, что его хозяин не  отмалчивается,

когда надо восстановить справедливость. На левой лопатке  скалился  свирепый

тигр. Это означало, что новичок  свиреп,  агрессивен,  никого  не  боится  и

может дать отпор кому угодно. На правой  был  изображен  рыцарь  на  коне  с

копьем и щитом - в обычном варианте символ  борьбы  за  жизнь,  но  на  щите

красовалась фашистская свастика - знак анархиста, плюющего на  всех  и  вся.

Только  отпетый  сорвиголова  мог  наколоть  себе  такую  штуку,   наверняка

провоцирующую оперов и надзирателей на  палки,  карцер  и  пониженную  норму

питания.

     Покрутив головой, полутораглазый вернулся на место.

     - Я Расписной, - представился Вольф. - Как жизнь в хате?

     Возникло  секундное  замешательство.  Новичок,  нулевик,  так  себя  не

ведет. Он сидит смирненько и ждет, пока его расспросят, определят -  кто  он

есть такой, и укажут, где спать и кем жить. А татуированный  здоровяк  сразу

по-хозяйски  брал  быка  за  рога,  так  может  поступать  только  привыкший

командовать авторитет,  уверенный  в  том,  что  его  погремуха  <Погремуха,

погоняло - прозвище.> хорошо известна всему арестантскому миру.

     - Я Калик, - после некоторой заминки назвался вор. -  Это  Катала,  это

Меченый, а это Зубач. Я смотрю за хатой, пацаны мне помогают, у  нас  все  в

порядке.

     - Дорога  <Дорога-связьс  волей.>,  я  гляжу,  у  вас   протоптана.   -

Расписной кивнул на новую колоду. -  Грев  <Грев  -  материальная  поддержка

заключенных   деньгами,   продуктами,   наркотиками,   лекарствами.>    идет

нормальный?

     - Все есть, - кивнул Калик. - Я нарочно тормознулся, на  этап  не  иду,

чтоб порядок был. Хочешь - кайфа подгоним, хочешь - малевку передадим.

     - Да нет, мне ничего не надо, все есть. -  Вольф  полез  в  свой  тощий

мешок, вытащил плитку прессованного чая,  кусок  колбасы,  пачку  порезанных

пополам сигарет "Прима" и упаковку анальгина. - Это мой взнос на общество.

     Он подвинул немалое по камерным меркам богатство смотрящему.

     - За душевную щедрость  братский  поклон,  -  кивнул  Калик.  -  Сейчас

поужинаем.

     И; не поворачивая головы, бросил в сторону:

     - Савка, ужин. И чифир на всех.

     - Хорошо бы литр водки приговорить, - мечтательно сказал Меченый.

     - А мне бы кофе с булочкой  да  постебаться  с  дурочкой!  -  засмеялся

Катала и подмигнул. Он находился в хорошем настроении.

     - Как абвер <Абвер - оперчасть.>  стойку  держит?  Наседок  <Наседка  -

осведомитель.> много? - спросил Расписной.

     - Пересыльная хата, брателла, сам понимаешь, все время  движение  идет,

разобраться трудно. Но вроде нету.

     - Теперь будут. Меня на крючке держат, дыхнуть не дают.  Кто  за  домом

<Дом тюрьма.> смотрит?

     - Пинтос был, на Владимир ушел. Сейчас пока Краевой.

     Худой  юркий  Савка  разложил  на  листах  чистой  белой  бумаги  сало,

копченую  колбасу,  хлеб,  помидоры,  огурцы,  редиску,  открыл  консервы  -

шпроты, сайру,  сгущенное  молоко,  поставил  коробку  шоколадных  конфет  и

наконец принес чифирбак - большую алюминиевую кружку, наполненную  дымящейся

черной  жидкостью.  Кружку  он  поставил  перед  Каликом,  а  тот   протянул

Расписному.

     - Пей, братишка...

     Расписной, не выказав отвращения, отхлебнул горький, до ломоты в  зубах

настой, перевел дух и  вроде  бы  даже  с  жадностью  глотнул  еще.  Недаром

Потапыч старательно приучал его к этой гадости. Калик  вроде  бы  безучастно

наблюдал, но на самом деле  внимательно  рассматривал  перстни  на  пальцах:

синий ромб со светлой серединой и тремя лучами  означал  срок  в  три  года,

начатый в детской зоне и законченный  на  взросляке,  второй  ромб  с  двумя

заштрихованными треугольниками внутри и четырьмя  лучами  -  оттянул  четыре

года за тяжкое преступление, в зоне был отрицалой  <Отрицала  -  осужденный,

нарушающий режим и не поддающийся  исправлению.>,  прямоугольник  с  крестом

внутри и четырьмя лучами - судимость за грабеж к  четырем  годам,  три  луча

перечеркнуты - они не отбывались из-за побега.

     - Ништяк, захорошело. - Расписной отдал кружку,  и  к  ней  по  очереди

приложились Калик, Меченый и Зубач.

     Это было не просто  угощение,  но  и  проверка.  Если  вновь  прибывший

опущенный - гребень, петух, пидор, то  он  обязан  сразу  же  объявиться,  в

противном случае "зашкваренными" окажутся все, кто с ним общался. Но  любому

человеку свойственно откладывать момент объявки, поэтому угощение  из  общей

кружки есть своеобразный тест, понуждающий к этому: зашкварить  авторитетных

людей может только самоубийца.

     Расписной знал: здесь никто никому и никогда не  верит,  все  постоянно

проверяют друг друга.  И  его,  несмотря  на  козырные  регалки  <Регалки  -

татуировки, показывающие  заслуги  их  обладателя,  его  ранг.  Другое  дело

"порчушки"  -  примитивные  рисунки  украшательского   или   информационного

характера.>, проверяют с первых  слов  и  первых  поступков.  Недаром  Калик

внимательно изучил его роспись, особо осмотрел розу за  колючей  проволокой,

потом пять  точек  на  косточке  у  правого  запястья,  а  потом  глянул  на

ромбовидный перстень со светлой полосой.

     Эти знаки дополняли  друг  друга,  подтверждая,  что  он  действительно

мотал срок на малолетке.

     Придраться пока не к чему, главное, он  правильно  вошел  в  хату,  как

авторитет: поинтересовался  общественными  делами,  сделал  щедрый  взнос  в

общак, задал вопросы, которые  не  приходят  в  голову  обычному  босяку.  В

общем, сделал все по "закону".

     А кстати, сам Калик, обирая Ероху, нарушил  закон  справедливости,  что

недопустимо для честняги <Честняга - блатной, соблюдающий  нормы  воровского

"закона".>, тем более для смотрящего. Если бы у Расписного  имелись  две-три

торпеды <Торпеды - физически сильные зэки, выполняющие  приказы  старшего.>,

можно было устроить разбор и занять место  пахана  самому.  Но  торпед  пока

нет...

     Расписной круто посолил розовую влажную мякоть надкушенного помидора.

     Пикантный острый вкус копченой  колбасы  идеально  сочетался  с  мягким

ароматом белого батона  и  сладко-соленым  соком  напоенного  южным  солнцем

плода. В жизни ему не часто перепадали деликатесы. Да и вообще мало  кто  на

воле садится за столь богатый стол... И вряд ли Зубач с Меченым так едят  на

свободе: вон как мечут в щербатые пасти все подряд - сало, конфеты,  шпроты,

сгущенку...

     От наглухо законопаченного окна вблизи слегка тянуло  свежим  воздухом,

он разбавлял густой  смрад  камеры  и  давал  возможность  дышать.  Подальше

кислорода уже не хватало,  даже  спички  не  зажигались,  и  зэки  осторожно

подходили прикуривать к запретной черте. Некоторые не прикуривали, а  просто

глубоко вздыхали, вентилируя легкие. Расписному показалось, что за  двадцать

минут все обитатели камеры перебывали здесь, причем ни Калик не  обращал  на

них внимания, ни Меченый с Зубачом, которые, похоже, держали всех в  страхе.

Может, мужикам разрешалось иногда подышать у окна?

     Когда еда была съедена, а чифир выпит, Калик оперся руками на стол и  в

упор глянул на Расписного. От  показного  радушия  не  осталось  и  следа  -

взгляд был холодным и жестким.

     - Поел?

     - Да, благодарствую, - ответил  тот  в  традициях  опытных  арестантов,

избегающих употреблять неодобряемое в зоне слово "спасибо".

     - Сыт?

     - Сыт.

     - Тогда расскажи о себе,  братишка.  Да  поподробней.  А  то  непонятки

вылезают:  по  росписи  судя,  ты  много  домов  объехал,  во  многих  хатах

перебывал, а только никто тебя не  знает.  Никто.  Всей  камере  показали  -

ноль. И вот ребята посовещались - тоже ноль.

     К первому столу <Первый стол - отдельный стол или часть  общего  стола,

за которым сидят только авторитеты.> подошли вплотную еще  несколько  зэков,

теперь Расписного рассматривали в упор семь  человек,  очевидно  блаткомитет

<Блаткомитет - теневой коллегиальный орган  управления  камерой  или  зоной,

состоит при воре зоны или замещающем его лице.>. Вид  у  них  был  хмурый  и

явно недружелюбный.

     - Даже не слыхал никто о тебе. Так не бывает!

     - В жизни всяко бывает, - равнодушно отозвался Расписной, скрывая  вмиг

накатившее напряжение. Теперь он понял, почему все арестанты побывали  у  их

стола. - Кто здесь  по  шестьдесят  четвертой,  пункт  "а"  чалится?  Кто  в

Лефортове сидел? Кого трибунал судил?

     Калик наморщил лоб.

     - Политик, что ли? У нас, ясный хер, таких и нет! А что  за  шестьдесят

четвертая?

     - Измена Родине, шпионаж.

     - Погодь, погодь... Так это тебе червонец  с  двойкой  навесили?  А  ты

психанул, бой быков устроил, судью хотел стулом грохнуть?

     Расписной усмехнулся.

     - А говоришь - не слыхали!

     Внимательно впитывающие каждое слово Катала и Меченый переглянулись.  И

напряженно слушающие разговор члены блаткомитета переглянулись тоже.  Только

Зубач сохранял на лице презрительное и недоверчивое выражение.

     - Погодь, погодь. - Калик напрягся.  Настроение  у  него  изменилось  -

напор пропал, уверенность сменилась  некоторой  растерянностью.  Потому  что

первый раунд новичок выиграл.

     В ограниченном пространстве тюремного  мира  чрезвычайно  важны  слова,

которые очень часто  заменяют  привычные,  но  запрещенные  здесь  и  строго

наказуемые  поступки.  Люди,  мужики  и  даже  козлы  <Козлы  -   активисты,

общественники из числа заключенных.> вынуждены в разговоре  показывать,  кто

чего  стоит.  Хорошо  подвешенный  язык  иногда  значит   не   меньше,   чем

накачанные, мышцы. А иногда и  больше,  потому  что  накачанных  мышц  здесь

хватает, а с ловкими языками  наблюдается  явная  недостача.  Умение  "вести

базар" находится в ряду наиболее ценимых достоинств. Сейчас Расписной  двумя

фразами опрокинул серьезные подозрения, высказанные Каликом, поймал  его  на

противоречиях  и  поставил  в  дурацкое  положение.  Если   это   повторится

несколько раз, смотрящий может потерять лицо.

     - Что-то я первый раз вижу шпиона с такой росписью!

     - А вообще ты много шпионов видел? - Расписной усмехнулся еще  раз.  Он

явно набирал очки. Но ссориться с авторитетом пока не входило в  его  планы,

и он смягчил ответ:

     - Какой  я  шпион...  Взял  фуцана  на  гоп-стоп,  не  успел   лопатник

спулить - меня вяжут! <Ограбил хорошо одетого человека,  не  успел  выкинуть

бумажник - меня задержали.> Не менты, а чекисты! Оказалось,  фуцан  не  наш,

шпион, греб его мать, а в лопатнике пленка шпионская!

     Расписной вскочил и изо всей силы ударил  кулаком  по  столу  так,  что

треснула доска. Ему даже не  пришлось  изображать  возмущение  и  гнев,  все

получилось само собой и выглядело очень естественно, что было крайне  важно,

ибо зэки внимательные наблюдатели и прекрасные психологи.

     - Постой, постой... Так ты, выходит, не приделах, зазря  под  шпионский

хомут  попал?  -  Калик  рассмеялся,  обнажив   желтые   десны   с   изрядно

поредевшими, испорченными зубами: в тюрьме их не лечат - только удаляют.  Но

лицо его сохраняло прежнее  выражение,  и  от  этого  непривычному  человеку

становилось жутко: не так часто видишь смеющийся булыжник. Блаткомитет  тоже

усмехался: получить срок по чужой статье считается фраерской глупостью.

     - Хули зубы скалить... Двенадцать лет на одной ноге не отстоять!

     Расписной глянул так, что булыжник перестал смеяться.

     - Ну ладно... Родом откуда?

     - Из Тиходонска.

     - Кого там знаешь?

     - Кого... Пацаном еще был.  Крутился  вокруг  Зуба,  с  Кентом  малость

водился... Скворца... Филька... В шестнадцать уже залетел, ушел на зону.

     При подготовке операции всех его тиходонских знакомых проверяли. Зуб  с

тяжелым  сотрясением  мозга  лежал  в  городской  больнице,   Кент   отбывал

семилетний срок  в  Степнянской  тюрьме,  Скворцов  лечился  от  наркомании,

Фильков слесарил на той же автобазе. На всякий случай  Кента  изолировали  в

одиночке особорежимного корпуса, Филька  послали  в  командировку  за  Урал,

двух других не стоило принимать в расчет.

     Калик покачал головой:

     - Про Кента слышал, про других нет. А за что попал на малолетку?

     - За пушку самодельную. Пару краж не доказали, а самопал нашли.  Вот  и

воткнули трешник.

     - А вторая ходка?

     - По дурке... Махались с одним,  я  ему  глаз  пикой  выстеклил  <Ножом

выбил глаз.>.

     - Ты что ж, все дела  сам  делал?  -  ехидно  спросил  Зубач,  улыбаясь

опасной, догадывающейся улыбкой. - Без корешей, без помощников?

     - Почему? Третья ходка за сберкассу,  мы  ее  набздюм  ставили  <Вдвоем

грабили.>.

     - С кем?! - встрепенулся Калик. Так вскидывается из песка гюрза,  когда

десантный сапог наступает ей на хвост.

     - С косым Керимом. Его-то ты знать должен.

     - Какой такой Керим? - Из глубины булыжника выскользнул покрытый  белым

налетом язык, облизнул бледные губы.

     - Косого  Керима  я  знаю,  -  сказал  один   из   блаткомитетчиков   -

здоровенный громила с блестящей лысой башкой. -  Мы  с  ним  раз  ссали  под

батайский  семафор  <Грузились  при  этапировании  на  станции  Батайск  под

Ростовом-на-Дону.>.

     Катала кивнул:

     - Я с ним в Каменном Броду зону топтал. Авторитетный вор. Законник.

     - Почему я про него не слышал? - недоверчиво  спросил  Калик,  переводя

взгляд с Каталы на лысого и обратно, будто подозревая их в сговоре.

     - Он то ли узбек, то ли таджик. Короче, оттуда, - пояснил Катала.  -  У

нас редко бывал. И в Каменном Броду меньше года кантовался -  закосил  астму

и ушел к себе в пески. Ему и правда здесь не климатило.

     - Ладно. - Калик кивнул и вновь повернулся к Расписному. -  А  где  ты,

братишка, чалился? <Чалиться, топтать зону отбывать срок наказания.>.

     - Про "белый лебедь" <"Белый лебедь" - колония с очень жестким  режимом

для рецидивистов.> в Рохи-Сафед слыхал?

     - Слыхал чего-то...

     - Керим про эту зону рассказывал, - вмешался Катала.

     - И  мне  тоже,  -  подтвердил  лысый  громила.  -  Говорил,  там  даже

законника опетушить <Опетушить - сделать пассивным педерастом.> могут.

     Расписной кивнул.

     - Точно. В "белом лебеде"  ни  шестерок,  ни  петухов,  ни  козлов,  ни

мужиков нет. Вообще нет перхоти. Один блат - воры и жулики, вся  отрицаловка

<Воры,  жулики,  отрицаловка  -  высокие>  ранги  в  криминальной  иерархии,

злостные нарушители режима.>. А вместо  вертухаев  -  спецназ  с  дубинками.

Только не с резиновыми, а  деревянными:  врежет  раз  -  мозги  наружу,  сам

видел. И сактируют без проблем - или тепловой  удар  напишут,  или  инфаркт,

или еще что... Через месяц из  воров  да  жуликов  и  мужики  получаются,  и

шестерки,  и  петухи...  А  кто  не  выдерживает  такого  беспредела,  пишет

начальнику заяву, мол, прошу перевести в обычную колонию...

     - Если воры гнутся, у них уши мнутся <Обратившись к администрации,  вор

нарушает  "закон",  "гнется"  и  подлежит  раскоронованию.   Эта   процедура

сводится к удару по ушам.>, - бойко произнес Катала, но его шутка повисла  в

воздухе.  Все  помрачнели.  Ни  Калику,  ни  блаткомитету  не  хотелось   бы

оказаться в "белом лебеде".

     - А он, братва, все в цвет говорит, - обратился к  остальным  лысый.  -

Керим точно так рассказывал. Я думаю, пацан правильный.

     - Кажись, так, - поддержал его еще один блаткомитетчик  со  сморщенным,

как печеное яблоко, лицом и белесыми ресницами. - Наш он. Я сук за  километр

чую.

     - Свойский, сразу видать...  -  слегка  улыбнулся  высокий  мускулистый

парень.

     На правом плече у него красовалась каллиграфическая надпись: "Я  сполна

уплатил за дорогу". На левом она  продолжалась:  "Дайте  в  юность  обратный

билет". Обе надписи окружали виньетки  из  колючей  проволоки  и  рисунки  -

нынешней беспутной и прежней - чистой и непорочной жизни.

     - Закон знает, общество уважает, надо принять как человека...

     - Наш...

     - Деловой...

     Большая часть блаткомитета высказалась в пользу новичка.

     - А мне он не нравится. - Зубач заглянул Расписному в глаза,  усмехаясь

настолько знающе, будто читал совершенно секретный план инфильтрации  Вольфа

в мордовскую НТК-18 и даже знал кодовое обозначение операции "Старый друг".

     - Если он шпион, почему его в общую хату  кинули?  Почему  у  него  все

отмазки на такой дальняк? Пока малевки в пустыню дойдут, пока ответ  придет,

нас уже всех растасуют по зонам!

     - А зоны где? На Луне или на Земле? - спросил зэк, мечтающий  вернуться

в юность.

     - Ладно, -  веско  сказал  Калик,  и  все  замолчали:  последнее  слово

оставалось за смотрящим. А  он  должен  был  продемонстрировать  мудрость  и

справедливость. - Расписной нам  свою  жизнь  обсказал.  Мы  его  выслушали,

слова вроде правильные. На фуфле мы его не поймали.  Пусть  пока  живет  как

блатной, будем  за  одним  столом  корянку  ломать  <Буквально:  есть  хлеб,

отламывая от одной буханки. Знак дружбы.>. И спит пусть на нижней шконке...

     - А если он сука?! - оскалился Зубач.

     Расписной вскочил:

     - Фильтруй базар <Контролируй, что говоришь.>, кадык вырву!

     В данной ситуации у него был только один путь: если  Зубач  не  включит

заднюю передачу, его придется искалечить или убить. Вольф мог сделать  и  то

и другое, причем ничем не рискуя: выступая от  своего  имени,  Зубач  сам  и

обязан отвечать за слова, камера  мазу  за  него  держать  не  станет  <Мазу

держать  -  поддерживать,  заступаться.>.  Если  же  оскорбление   останется

безнаказанным, то повиснет на вороте сучьим ярлыком. Но  настрой  Расписного

почувствовали все. Зубач отвел взгляд и сбавил тон.

     - Я тебя сукой не назвал, брателла,  я  сказал  "если".  Менты  -  гады

хитрые, на любые подлянки идут... Нам нужно ухо востро держать!

     - Ладно, - повторил Калик. - Волну гнать не надо.  Мы  Керима  спросим,

он нам все и обскажет.

     "Это вряд ли", - подумал Вольф.

     Керим погиб два месяца назад, именно поэтому он и был  выбран  на  роль

главного свидетеля в пользу Расписного.

     - Конечно, спросите, братаны. Можете еще Сивого  спросить.  Когда  меня

за лопатник шпионский упаковали, я с ним три месяца в  одной  хате  парился.

Там же, в Рохи-Сафед, в следственном блоке. Пока в Москву не отвезли.

     - О! Чего ж ты сразу не сказал? - На сером булыжнике появилось  подобие

улыбки. - Это ж мой кореш, мы пять  лет  на  соседних  шконках  валялись!  Я

знаю, что он там за наркоту влетел.

     - Ему еще двойной мокряк шьют, - сказал Расписной. -  Менты  прессовали

по-черному, у него ж, знаешь, язва, экзема...

     - Знаю. - Калик кивнул.

     - Они его так дуплили, что язва no-новой  открылась  и  струпьями  весь

покрылся, как прокаженный... Неделю кровью блевал, не жрал ничего,  думал  -

коньки отбросит...

     С Сивым сидел двойник Расписного.  Не  точная  копия,  конечно,  просто

светловолосый мускулистый парень, подобранный из младших офицеров Системы.

     Офицера покрыли схожими рисунками из трудносмываемой  краски,  снабдили

документами на  имя  Вольдемара  Генриха  Вольфа.  Двойник  наделал  шуму  в

следственном корпусе: дважды пытался бежать, отобрал пистолет  у  дежурного,

объявлял голодовку, подбивал зэков на бунт. "Ввиду  крайней  опасности"  его

держали в одиночке и даже выводили на прогулку отдельно. Таким образом,  все

слышали об отчаянном татуированном немце, многие видели его  издалека,  а  с

Сивым он действительно просидел  несколько  недель  в  одной  камере.  Потом

Вольф прослушал все магнитофонные записи их разговоров и  изучил  письменные

отчеты офицера, удивляясь его стойкости и долготерпению. Сивый  был  гнойным

полутрупом, крайне подозрительным, жестоким и агрессивным, ожидать  от  него

можно было чего угодно.

     Потом двойника вроде бы повезли в  Москву  на  дальнейшее  следствие  и

вывели из разработки, он давно смыл с тела краску и, может  быть,  забыл  об

этом непродолжительном эпизоде своей службы. А слухи о  поставившем  на  уши

следственный корпус  и  круто  насолившем  рохи-сафедским  вертухаям  Вольфе

стали распространяться по уголовному миру со скоростью тюремных этапов.  То,

что  Калик  оказался  другом  Сивого,  было  чистой  случайностью,  но   эта

случайность оказалась полезной. А от возможных неприятных последствий  такой

случайности следовало застраховаться.

     - У него даже крыша потекла: то мать свою в камере увидел, то  меня  по

утрянке не узнал... Каждую неделю к психиатру водили!

     - Жаль другана. Мы с ним вдвоем, считай,  усольскую  зону  перекрасили.

Была красная, стала черная <В красной зоне управляет администрация и  актив,

в черной - пахан и олаткомитет.>. Нас вначале всего  два  человека  и  было,

все остальные  перхоть,  бакланье  и  петушня  <Неавторитетные,  презираемые

осужденные, хулиганы и  гомосексуалисты.>.  Раз  мы  спина  к  спине  против

двадцати козлов махались! А потом Сашка Черный на зону зарулил, Хохол,  Сеня

Хохотун...

     - И Алик Глинозем! - продолжил за Калика Расписной. - Алик этого  козла

Балабанова из СВП <СВП - секция  внутреннего  порядка,  нечто  вроде  ДНД  в

колонии.> насквозь арматурным прутом проткнул, а  Щелявого  в  бетономешалку

засунули!

     - Точно, так все и было! Я его и засунул!

     На лице Калика впервые появилось человеческое выражение.

     - Тогда эта шелупня прикинула муде  к  бороде  и  выступать  перестала.

Поняли, сучня, чем пахнет!

     Калик встал и улыбнулся непривычными губами.

     - Знаете, братва, я ведь вначале сомневался.  Не  люблю  непоняток,  на

них всегда можно вляпаться вблудную <Попасть в  неприятное  положение.>.  Но

теперь сам вижу - Расписной из наших...

     - Я думаю, проверить все равно надо! - перебил Смотрящего Зубач.  Калик

вспылил.

     - Что ты думаешь, я то давно высрал! -  окрысился  он.  -  Ты  на  кого

балан катишь?! <Кого задираешь, на кого прешь?>  Я  здесь  решаю,  кто  чего

стоит! Потому освобождай свою шконку - на ней Расписной спать будет!

     Зубач бросил на Вольфа откровенно ненавидящий взгляд и  собрал  постель

с  третьей  от  окна  шконки.  Через  минуту  он  сильными  пинками   согнал

мостящихся на одной кровати Савку и Ероху.

                                    ***

     Спать на нижней койке в блатном кутке - совсем не то,  что  на  третьем

ярусе у двери. Ночная прохлада просачивалась  сквозь  затянутое  проволочной

сеткой окно, кислород почти  нормально  насыщал  воздух,  позволяя  свободно

дышать.

     Занимать  шконки  второго  и  третьего   ярусов   над   местами   людей

запрещалось, поэтому плотность населения здесь была невысокой.

     Зато дальше от окна она возрастала в геометрической прогрессии.  Слабое

движение воздуха здесь не  ощущалось  вовсе,  потому  что  Катала  отгородил

блатной угол простынями, перекрыв кислород остальной части камеры.  Парашная

вонь, испарения немытых  тел,  храп,  миазмы  тяжелого  дыхания  и  бурления

кишечников  поднимались  к  потолку,   и   на   третьем   ярусе   нормальное

человеческое существо не смогло бы выдержать больше  десяти  минут.  Поэтому

многие  спускались,  присаживались  на  краешек   нижней   койки,   пытались

пристроиться вторым на кровати.

     Иногда  это  не  встречало  сопротивления,  чаще  вызывало  озлобленное

противодействие.

     - Лезь назад, сучара! Тут и без тебя дышать нечем!

     В глубине хаты раздались  две  увесистые  оплеухи.  Оттуда  то  и  дело

доносились  хрипы,  стоны,  какая-то  возня,  приглушенные  вскрики.  Кто-то

отчаянно чесался, кто-то звонко  хлестал  ладонью  по  голому  телу,  кто-то

всхлипывал во сне или наяву. Вольф понимал: происходить там может  все,  что

угодно.  Кого-то  могут  офоршмачить  <Унизить,  опозорить,  переведя  таким

образом в ранг отверженных. Для этого  достаточно  вылить  спящему  на  лицо

воду из  унитаза  или  провести  членом  по  губам.>,  опетушить  или  вовсе

заделать вчистую <Заделать вчистую - убить.>: задушить подушкой или  вогнать

в ухо тонкую  острую  заточку.  Потапыч  говорил,  что  зэков  актируют  без

вскрытия и обычных формальностей.

     И с ним тоже могут сделать что  угодно  -  или  оскорбленный  Зубач  по

своей  инициативе,  или  кто-то  из  торпед  по  приказу   смотрящего.   Ибо

демонстративное признание Каликом Расписного и явно выраженное  расположение

к нему ничего не значат -  очень  часто  именно  так  усыпляют  бдительность

намеченной жертвы... С этой мыслью Вольф  провалился  в  тяжелое,  тревожное

забытье.

                                    ***

     - Встать! - Резкая команда ворвалась в одурманенное сознание,  и  Вольф

мгновенно вскочил, не дожидаясь второй ее части, какой бы она ни была:

     "Смирно!", "Становись!", "Боевая тревога!".

     - К стене! Живо к стене, я сказал!

     Таких команд он отродясь не слышал. Мерзкий сон  продолжался  и  наяву,

преисподняя никуда не делась, только, кроме  постоянных  обитателей,  в  ней

появились коренастые прапорщики с резиновыми палками на изготовку.

     - К стене! - Литая резина смачно влипла в чью-то спину.

     - Зря ты так, начальник, - прерывисто откашлялся  пострадавший  зэк.  -

Где тут стена? К ней из-за шконок не подойдешь!

     - Значит, к шконке становись! И закрой варежку, а то еще врежу!

     Четверо прапорщиков были безоружны, навались вся хата -  задавят  вмиг.

Но они об этом не думали, обращаясь  с  зэками,  как  привыкшие  к  хищникам

дрессировщики. Возможно, уверенность в своем превосходстве  и  придавала  им

силу.

     Но у Вольфа мелькнула мысль, что сторожить загнанных в клетку зверей  -

это одно,  а  ловить  их  на  воле  -  совсем  другое.  Да  и  здесь  нельзя

расслабляться, если хевра взбунтуется...

     Но  бунтовать  никто  не  думал.  Серая  арестантская   масса   покорно

выстроилась вдоль кроватей. И Меченый стал, и Катала, и  Калик...  В  камеру

зашел  невысокий,  кряжистый  подполковник  в  форменной  зеленой  рубахе  с

распахнутым воротом и  закатанными  по  локоть  рукавами.  Державшиеся  чуть

сзади капитан и старший лейтенант парились в полной форме - с  галстуками  и

длинными рукавами.

     - Бля, щас Дуболом даст просраться! - угрюмо процедил Зубач.

     - Ну, кто его заделал? - обыденно спросил  подполковник.  У  него  была

красная физиономия выпивохи, однако от коренастой фигуры веяло  уверенностью

и животной силой. Биологическая волна была так сильна, что даже Волк  ощутил

чувство беспокойства.

     - Сам  он,  гражданин  начальник.  -  Маленький  лупоглазый  Лубок  для

убедительности прижал одну руку к груди, а второй показал куда-то в  сторону

параши. - Захрипел и помер. Тут же кислорода совсем нет...

     Высунувшись из  строя  и  проследив  за  пальцем  Лубка,  Вольф  увидел

распростертого на полу Ероху.

     - Карцер,  пять  суток!  -   прежним   обыденным   тоном   распорядился

начальник. - Кому тут еще кислорода не хватает?

     Прапорщик  сноровисто  выволок  Лубка  в   коридор.   Больше   желающих

жаловаться не находилось.

     - Убрать! - подполковник брезгливо взмахнул рукой. Два прапора за  руки

и за ноги потащили мертвеца к двери.  Провисающий  зад  Ерохи  волочился  по

полу  и   потому   зацепился   за   порог   камеры.   Так,   экономя   силы,

солдаты-первогодки таскают на кухне мешки с картошкой.

     - Где его вещи? - поинтересовался капитан.

     - .Какие там вещи - хер да клещи! -  отозвался  Меченый.  -  Пустой  он

был, как турецкий барабан.

     - Поговори мне! - рявкнул Дуболом. Меченый замолчал. - Кто отвечает  за

хату? - спросил Дуболом, проходя вдоль строя почтительно окаменевших зэков.

     - Ну, я, - после короткой паузы отозвался Калик.

     - Как положено отвечай! - рявкнул подполковник. - Или научить?!

     - Осужденный Калитин, статья 146, часть вторая <Разбой  при  отягчающих

обстоятельствах.>, срок шесть лет!

     - Так вот, гусь лапчатый... - Дуболом подошел к смотрящему  вплотную  и

впился в него гипнотизирующим взглядом.  -  Если  эксперт  скажет,  что  его

замочили, я с тебя шкуру спущу и голым в карцер запущу!  Там  ты  у  меня  и

сгниешь! Ты понял?

     - Понятно говоришь, хозяин. Только не  трогал  его  никто.  Сам  копыта

отбросил.

     Калик хотя и старался вести себя как обычно -  высокомерно  и  властно,

это у него плохо получалось. Когда он и Дуболом стояли лицом к  лицу,  сразу

было  ясно,  кто  здесь  держит  масть  <Держать  масть  обладать   реальной

властью.>.

     - Что-то ты у меня задержался,  все  под  больного  косишь,  -  недобро

улыбнулся начальник. - Следующим этапом пойдешь на Владимир! А  пока  наведи

порядок в хате! Завтра проверю, если  свинюшник  останется  -  дам  веник  и

самого мести заставлю!

     У Калика вздулись желваки, но он смолчал. А значит, проявил слабость.

     Поняли это не все  -  только  опытные  арестанты.  Расписной,  которому

Потапыч несколько месяцев вбивал в  голову  законы  зоны,  тоже  понял.  Они

обменялись взглядами с Мордой - парнем,  который  просил  обратный  билет  в

юность. Тот едва  заметно  презрительно  усмехнулся,  и  Расписной  согласно

кивнул.

     За завтраком они оказались рядом. Блаткомитет неторопливо жевал сало  и

колбасу, все остальные звенели алюминиевыми мисками с жидкой пшенкой.  Миски

имели такой отвратительный, жирный и липкий вид, что  об  их  содержимом  не

хотелось даже  думать.  Места  за  столом  не  хватало,  многим  приходилось

устраиваться на шконках или быстро лакать еду стоя.

     - Машке с Веркой хату вымыть! - бросил в  пространство  Калик.  Он  был

мрачен и очень озабочен. - А Шкет пусть коней прогонит. И Хорька ко мне!

     - Щас сделаем, - кивнул Меченый.

     - Слышь, Расписной, а как  там,  где  перхоти  нет?  -  спросил  Морда,

расчесывая волдырь на руке. - Кто по хате дежурит, кто  убирает,  кто  чифир

готовит?

     Вольф усмехнулся.

     - Дошло? В том-то и весь расчет! Паханы без шестерок не могут. Когда  в

хате собираются одни бугры, они начинают друг друга  за  глотку  брать.  Кто

круче - тот наверху остается, остальные - в осадок...

     Морда покрутил головой:

     - Да-а-а... Менты всякое придумывали. В Коми, на  волчьей  зоне,  брали

человек десять  из  отрицаловки,  пятерых  сажали  в  железную  цистерну,  а

пятерых оставляли снаружи с кувалдами. Мороз за сорок,  теплой  одежды  нет.

Одни греются, долбят кувалдами изо всех сил, другие от холода  и  грохота  с

ума сходят... Потом меняются, а через два часа все десять лежат пластом.  Но

это гадство еще похлеще...

     Морда достал пачку  "Беломора",  вытряхнул  папиросу,  привычно  размял

табак и закурил.

     - Представляю, какой получился дурдом... Не-е-ет, так жить не можно.

     Всегда должны быть старшие, те, кто  помладше,  самые  младшие.  Только

пахан обязан быть путевым. Если он пляшет под ментовскую ДУДКУ...

     Морда указал на двух пидоров, старательно убирающих  в  камере.  Веркой

звали того  самого  гладкого  красавчика  в  красных  плавках.  Он  старался

руководить, то и  дело  покрикивая  на  Машку  -  совсем  молодого  парня  с

бакланскими <Бакланские наколки татуировка хулиганов.> наколками.

     - Видишь, у гребней тоже одни командуют, другие  подчиняются.  На  зоне

Верка, может, в главпетухи пробьется.

     Но Расписной смотрел в другую сторону, на окно. Шкет стоял на плечах  у

Зубача  и  через  дырку  в  проволочной  сетке  пропускал  между  стеной   и

"намордником" привязанную к толстой нитке записку. Сто  процентов,  что  это

был запрос про него.

     Малевки поступят в соседние камеры - слева и справа, а может быть,  еще

в нижнюю и верхнюю. Оттуда записки передадут  дальше,  или  продублируют  их

содержание через прижатую к стене кружку, или криком во время  прогулки,  на

худой конец простучат  по  водопроводным  трубам...  Через  несколько  часов

многочисленные обитатели тюрьмы смогут высказать  все,  что  они  знают  или

слышали  о  Вольфе-Расписном...  Страхующий  операцию   лейтенант   Медведев

обеспечивает отсутствие в камере тех, с кем Вольфа могла сводить  судьба,  -

земляков, бойцов специальной разведки, соучеников и знакомых.  Но  черт  его

знает, кто может оказаться среди полутора тысяч  собранных  со  всей  страны

босяков...

     - Нашего пахана рассматриваешь? - хмыкнул Морда и  ожесточенно  почесал

под мышкой. - На что это он Хорька фалует?

     Калик сидел под окном  и,  доверительно  наклонившись,  что-то  говорил

низкорослому зэку, острые, мелкие черты которого  действительно  делали  его

похожим  на  отвратительного  грызуна.  Грызун  завороженно  слушал  и  чуть

заметно кивал. Бессмысленный взгляд, идиотски приоткрытый рот... Вид у  него

был жуткий.

     - У Хорька крыша течет. Настоящий бельмондо <Бельмондо  -  сумасшедший,

ненормальный.>.  Иначе  ему  бы  за  два  мокряка  в  натуре  зеленкой   лоб

намазали... <Его бы за два убийства обязательно расстреляли.>.

     Морда глубоко затянулся и окурил едким дымом лоснящееся тело.

     - Блядь, искусали всего! Вшей хоть прожарками немного гробим, а  клопов

вообще не переведешь! А тебя сильно нагрызли?

     - Да нет,  -  рассеянно  отозвался  Волк.  Он  вообще  не  почувствовал

присутствия насекомых.

     - Гля, везет! Видно, кровь такая...

     Звенел ведром Машка, громко командовал им Верка.

     Волк впился взглядом в шевелящиеся  губы  Калика.  Верхняя  то  и  дело

вытягивалась  хоботком,  нижняя  попеременно  отквашивалась  и  подбиралась,

будто подхватывая невидимую жвачку. Боец специальной разведки  умеет  читать

таким образом даже иностранную речь.

     "Завтра...  Дуболома...  заделаешь...  Заточи...  весло..."  <Весло   -

ложка.>.

     - Совсем ни хера не соображает: под блатного работает, думает, что  его

вот-вот коронуют! - рассмеялся Морда.

     "Я... базар... отвлеку... ты... быстро... бочину... или... шею..."

     - Потому пахана слушает, что он скажет, то Хорек и делает.

     "Справка...  ничего...  не...  сделают...  Зато...  потом...   сразу...

покрестим..." <Короновать, покрестить - присвоить ранг "вора в законе".>.

     - Ну, с психа спроса нет, а с Калика? Хорек по  жизни  дурак,  как  его

руками дела делать? Все равно что с чушкарем из одной миски хавать. Если  ты

настоящий пахан, то себя марать не должен. Я знаешь как таких мудозвонов  не

терплю, зубами грызть готов!

     Грызун послушно кивнул и исчез. Калик полез за сигаретой.

     - С чего ты так? - поинтересовался Расписной.

     - Из-за брата младшего. Молодой, знаешь, - в поле ветер, в жопе дым...

     Один  хер  из  малолетки  откинулся   <Освободился   из   колонии   для

несовершеннолетних.>, ребятня вокруг него и  скучковалась  -  как  же,  зону

топтал! А у  него  передних  зубов  нету,  говорит  -  авторитетным  пацанам

доминошкой выбивают, вроде как знак доблести... Мой и  подписался!  Тот  ему

сам два зуба выставил  -  теперь,  говорит,  ты  самый  правильный  пацан  в

квартале. Ну братуха и гарцевал... Только они-то, дураки, не знали, что  это

вафлерский знак!

     А через полгода братан ларек бомбанул и загремел на два года. Тут-то  и

узнал, что это значит!

     - Чего ж ты родной душе не подсказал?

     - Не было меня тогда. Я через полтора года  объявился,  чего  сделаешь,

поздно уже... Ну тому гаду пику засунул, а моему не легче!

     - Так ты по "мокрой" чалишься?

     Морда покачал головой: - Не, то дело на  меня  даже  не  мерили.  Менты

прохлопали. За карман попал...

     Жизнь в хате текла размеренно и вяло. Пидоры закончили  уборку,  лысого

громилу и  его  дружка  -  белесого,  со  сморщенной,  как  печеное  яблоко,

физиономией - выдернули с вещами на этап. Хорек сидел на корточках в углу  и

как заведенный чиркал о  бетон  черенком  ложки.  Вжик-вжик-вжик!  Время  от

времени  он  корявым  пальцем  проверял  остроту  получающегося   лезвия   и

продолжал свою работу.

     Вжик-вжик-вжик...

     Волка это не касалось.  По  инструкции  он  имел  право  расшифроваться

только для предотвращения особо опасного государственного  преступления  или

посягательства    на    ответственного    партийно-советского     работника.

Предписанное приказом бездействие вызывало в душе  протест,  но  не  слишком

сильный.

     Может, оттого, что он уже нарушал инструкцию, чтобы спасти мальчика  от

кровавого маньяка, и хорошо запомнил урок полковника Троепольского, едва  не

растоптавшего его за это. Может, потому, что сам ходил по  краю  и  в  любой

момент мог расстаться с жизнью. Может, из-за того, что в  тюремном  мире  не

было особей, вызывающих сочувствие, и спасать  никого  не  хотелось.  Может,

срабатывал эффект отстраненности, с  каким  пассажир  поезда  смотрит  через

мутное окно на ночной полустанок со своим, не касающимся его  житьем-бытьем.

А скорее всего, действовали  все  перечисленные  причины,  вместе  взятые...

Вжик-вжик-вжик!

     После обеда обитателей  хаты  повели  на  прогулку.  Тускло  освещенные

слабыми желтыми лампочками коридоры,  обшарпанные,  побитые  грибком  стены,

бесконечные ряды облупленных железных  дверей,  грубо  приклепанные  засовы,

висячие  амбарные  замки,  ржавые  решетки  в  конце  каждого   коридора   и

пропитывающая все тошнотворная тюремная вонь -  смесь  дезинфекции,  параши,

табака и потных, давно не мытых тел...  Этот  мир  убожества  и  нищеты  был

враждебен человеку, может, он подходил, чтобы держать  здесь  свиней,  да  и

то - только перепачканных навозом,  недокормленных  хавроний  из  захудалого

колхоза  "Рассвет",  потому  что  дядя  Иоганн   рассказывал:   в   Германии

свинарники не уступают по чистоте многим российским квартирам.  Наверняка  и

эти его рассказы учтены в пятнадцатилетнем приговоре...

     Прогулочный дворик тоже был  убогим:  бетонный  квадрат  пять  на  пять

метров, цементная "шуба" на стенах, чтобы не писали, и надписи,  оставленные

вопреки правилам и физической невозможности. Сверху натянута  крупноячеистая

проволочная сетка, сквозь которую виднелось ясное синее небо, желтое  солнце

и легкие перистые облака.

     Волк жадно вдыхал свежий воздух,  подставлял  тело  солнечным  лучам  и

радовался, что исчезла непереносимая камерная вонь. Но она, оказывается,  не

исчезла, только отступила: камерой провонялись  его  волосы,  руки,  камерой

разило от Морды, Голубя, Лешего, от всех вокруг...

     - Раз в омской киче мы вертухаев подогрели, они нас пустили  во  дворик

к трем бабам, - мечтательно улыбаясь, рассказывал Морда, а Голубь и Леший  с

интересом слушали. - Зима, мороз, снег  идет,  а  мы  их  скрутили,  бросили

голыми жопами на лед - и  погнали!  Бабы  визжат,  менты  сверху  смотрят  и

ржут... Нас семеро, кто сразу не залез,  боится  не  поспеть,  толкается,  к

пасти мостится...

     Умат!

     - Ты-то успел? - жадно облизываясь, спросил Голубь.

     - Я всегда успеваю! - надменно ответил Морда и сплюнул.

     - Эй, вы! Какого хера шушукаетесь? - крикнул сверху вертухай. Лица  его

против солнца видно не было,  только  угловатый  силуэт  на  фоне  ячеистого

неба.Хотите обратно в камеру?! Щас загоню!

     - Все в порядке, начальник, уже гуляем, -  подчеркнуто  смирно  ответил

Леший, и вся троица степенно двинулась по кругу.

     К вечеру в хату заехал новый пассажир  -  обтрепанный,  сельского  вида

человечек  неопределенного  возраста.  В  руках  он  держал  тощий  мешок  и

настороженно озирался.

     - Здравствуйте, люди добрые. - Голос у него был тихий и испуганный.

     - Здравствуй, здравствуй, хер мордастый! - Верка со  своей  вихляющейся

походкой и блатными ужимками был  тут  как  тут.  -  Ты  куда  зарулил,  чмо

болотное?!

     - Пидор подошел к новичку вплотную.

     Тот попятился, но сразу же уперся спиной в дверь.

     - Дык... Привели вот...

     - А у нас ты спросил: есть тут для  тебя  место?  На  фуй  ты  нам  тут

нужен? И без тебя дышать нечем!

     - Дык... Не по своей-то воле...

     - А кто тут по своей?! - напирал Верка. - Один вон  тоже  не  по  своей

попал без спросу, место занимал да наш воздух переводил... Знаешь,  где  он?

Деревянный клифт примеряет! Я сам его заделал! Вот как бывает!

     Он замахнулся. Новичок, не пытаясь защититься, втянул голову в плечи.

     Волк не мог понять, что  происходит.  Творился  неслыханный  беспредел.

Петух - самое презираемое в арестантском мире существо. Он должен  сидеть  в

своем кутке у параши и  рта  не  открывать,  чтобы  не  получить  по  рогам!

Наехать на честного зэка для него все равно что броситься под поезд!

     Верка  обернулся  и  посмотрел  на  сокамерников.  Угрожающая   гримаса

сменилась глумливой усмешкой. Он не боялся немедленной  расправы,  напротив,

приглашал всех полюбоваться спектаклем. Значит, спектакль санкционирован.

     - Ну что, гнидняк, платить за место будешь?  -  Кулак  пидора  несильно

ткнулся в небритую скулу селянина.

     - Дык  нету  ничего...  Вот  только  колбасы  шматок,  носки  да  шесть

сигарет...

     Человечек распахнул мешок и протянул Верке.  Но  тот  спрятал  руки  за

спину.

     - Ложи на стол!

     Медленно приблизившись к столу, новичок выложил на  краешек  содержимое

мешка.

     - Вот теперь молоток! Сразу видно, нашенский! -  смягчил  тон  Верка  и

погладил новенького по спине, похлопал по заду.  -  Нашенский  ведь?  Честно

говори, не бзди!

     - Дык я уже два раза чалился, - приободрился тот.

     - Ух ты! А за что? - Верка продолжал оглаживать свою жертву  и  норовил

прижаться к ней сзади. Мужик растерянно отодвигался.

     - За кражи... Раз  комбикорм,  потом  свинью  с  поросенком.  А  теперь

зерно...

     Полбункера оставил, только высыпал под сарай, а  тут  участковый...  Ты

чего приставляешься?!

     - Дык полюбил я тебя! - передразнил пидор. - Теперь мы с  тобой  кореша

на всю жисть, точняк? Спать на моей шконке  станешь,  хлеб  делить  будем...

Чего ты дергаешься, как неродной, ты же из  нашенских,  сам  вижу...  Дай  я

тебя поцелую!

     Верка обхватил новичка, прижался к нему всем телом  и  быстро  задвигал

тазом. Его губы впились в небритую щеку.

     - Да ты чо! - селянин вырвался. - Ты  это,  не  балуй...  Я  не  первый

раз...

     - Ах, не первый! Я же говорю - нашего племени!

     Верка  издевательски  засмеялся.  Его  поддержал  хохот   сокамерников.

Калика и членов блаткомитета видно не было,  зато  остальные  веселились  от

души.

     - Ты это... Кончай!

     Хохот усилился.

     - Пойдем на шконарь, там и кончу!

     Верка потянул мужичонку за  руку,  тот  опять  вырвался  и  отскочил  в

сторону.

     - Вяжи базар! - раздался уверенный голос Меченого, и  Волк  понял,  что

со всякой малозначительной перхотью разбирается  именно  он.  -  Ну-ка,  иди

сюда! Ты кто?

     - Семен... Горшков я, Семен!

     Тяжело переступая на негнущихся ногах, Семен Горшков  подошел  ближе  к

монументально  усевшемуся  в  середине  стола  Меченому.  Потные   арестанты

пропустили его к месту судилища и вновь сомкнулись вокруг.

     - Кликуха есть?

     - Дык... Когда-то давно Драным звали...

     - Петух?  -  Полтора  глаза  презрительно  рассматривали  незадачливого

пассажира.

     - Чего? - Драный посмотрел блатному в лицо, и  тут  до  него  дошло,  к

чему катит дело. - Боже-упаси! Я всегда честным мужиком был! Ни  с  козлами,

ни с гребнями не водился!

     - А чего тогда ты к честным людям не  идешь,  а  с  проткнутым  пидором

лижешься?

     - Дык я-то не знал! Я думал, он тут масть держит!

     В камере раздался новый взрыв хохота.

     - Кто масть держит? Верка? Ты глянь на него!

     Пидор дразнился высунутым языком и делал непристойные жесты.

     - Я-то ничо не сделал... - обреченно сказал Драный.

     - Как  ничо?  Кто  ему  докладывался,  вещи  показывал,  обнимался   да

целовался?

     Это ничо?

     - Дык он ведь сам... И вся хата молчала... Я ведь хате верю...

     - Он сам, хата молчала! - передразнил Меченый.  -  Все  тебе  виноваты,

только ты целка! Это ты молчал, потому  и  зашкварился!  Значит,  ты  теперь

кто?

     Драный опустил голову. Руки его мелко дрожали.

     - Значит, ты теперь  пидор  непроткнутый!  -  безжалостно  подвел  итог

Меченый.

     - А проткнуть - дело нехитрое. Верка тебе  и  воткнет  в  гудок,  а  ты

опять будешь ни в чем не виноватый!

     - Да я его... Я его! -  задыхаясь  от  ненависти,  Драный  обернулся  к

Верке.

     - Ну давай! - подбодрил Меченый. - Давай!

     Драный бросился  на  обидчика.  Зэки  мгновенно  отхлынули  в  стороны,

освобождая пространство для схватки. Два  тела  сцепились  и  покатились  по

полу.

     Мелькали кулаки, барабанной дробью сыпались удары. Верка  был  помоложе

и покрепче, зато Драным руководили ярость и отчаяние. Он  расцарапал  пидору

физиономию,  вывихнул  палец  и  укусил  за  плечо  так,  что  почти  выгрыз

полукруглый кусок мяса.  Из  раны  обильно  потекла  кровь.  Верка,  в  свою

очередь, подбил ему глаз, разбил нос и в лепешку расквасил губы.

     - Сука, петух сраный, убью!

     - Сам петух! Я тебя схаваю без соли!

     Оба противника были плохими бойцами и не могли голыми руками  выполнить

свои угрозы. Если бы  у  кого-то  оказалось  бритвенное  лезвие,  заточенный

супинатор или кусочек стекла,  не  говоря  уже  о  полноценной  финке...  Но

ничего такого у них не было, и Драный пустил в  ход  естественное  оружие  -

зубы и ногти.

     Он кусал врага, царапал его,  норовил  добраться  до  глаз  и  в  конце

концов подмял Верку под себя и принялся бить головой о пол. Через  несколько

минут схватка завершилась: окровавленный пидор остался неподвижно лежать  на

бетоне, а Драный с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, подошел к крану.

     Пока он смывал кровь и пот с разгоряченного  тела,  к  Меченому  подсел

Зубач.

     Они  пошушукались  между  собой,  потом  подозвали  измученного  дракой

новичка.

     - Хоть и не по своей вине,  но  зашкварился  ты  капитально,  -  мрачно

объявил  Меченый.  -  По  всем  нашим  законам  тебя  надо  либо  в   гребни

определять, либо, по крайности, в чушкари...

     Разбитое лицо Драного вначале посерело, потом  на  нем  мелькнула  тень

надежды. В отличие от гребня чушкарь может восстановить свое доброе имя.

     - Но махался ты смело и навешал ему от души, сразу видно, что  духарик!

<Духарик - смелый, отчаянный, сорвиголова.> Поэтому...

     Наступила звонкая тишина, стало слышно, как  журчит  в  толчке  струйка

воды.

     Драный вытянул шею и напряженно впился взглядом  в  изуродованную  харю

Меченого.

     Наверняка она будет  сниться  ему  до  конца  жизни.  Меченый  выдержал

паузу, неспешно огляделся по сторонам.

     - Поэтому мы тебя прощаем. Живи мужиком!

     В камере вновь  повис  привычный  монотонный  гул.  Потеряв  интерес  к

происходящему, арестанты стали расходиться по своим местам.

     Только истекающий кровью Верка  валялся  на  полу  в  прежней  позе  да

застыл столбом возвращенный к жизни Драный.

     - Спасибо  вам  сердечное  за  доброту,  -  выговорил  наконец   он   и

поклонился.

     - Спасибо, чтоб тебя скосило!  Спасибо  куму  скажешь,  когда  он  тебя

салом угостит! - зло отрезал Зубач. - А в общак положишь  пятьсот  рупий  да

хорошего кайфа!

     - Дык откуда?! Я ж показал все, что есть!

     - Ты чо, не догоняешь? - Меченый угрожающе прищурил здоровый глаз.

     - Дык догоняю... Спасибо, что в петушиный куток не загнали... То  есть,

извиняйте, благодарствую... Но если впрямь нету? Жена с тремя детьми  концов

не сведет, дачек от нее и не жду... Так чо мне теперь делать?  Я  не  против

общества, но кожу-то с себя не стянешь...

     Меченый и Зубач переглянулись.

     - Ладно, будешь в обязаловке. Что скажем, то и сделаешь! Понял?

     - Чего ж не понять...

     Драный опустил голову.

     - Забирай свои крохи, да лезь вон туда,  на  третью  шконку,  -  сказал

Меченый.

     Кряхтя и вздыхая, мужик выполнил приказ. Морда  наклонился  к  сидящему

рядом Расписному.

     - Совсем  охерели,  беспредел  творят!  Разве  в  правильной  хате  так

делают?

     Надо им предъяву кинуть, а то и нам отвечать придется! Ты в подписке?

     Волк секунду подумал:

     - Да.

     Верка повернулся, попытался встать и застонал.

     - Машка, перевяжи эту падаль да убери с глаз долой! - крикнул Меченый.

     Изуродованную физиономию искривила зловещая улыбка.

     - Клевая мясня <Мясня - кровавая драка.> вышла, кайф в жилу! Точняк?

     Но веселился с ним только  Зубач.  Остальные  разошлись,  а  подошедший

вплотную Морда был мрачен и явно не собирался шутить.  Он  смотрел  прямо  в

здоровый глаз Меченого.

     - Слышь, пацаны, а с чего это вы нулевика принимаете? Или смотрящего  в

хате нет?

     Расписной тоже подошел и стал рядом с Мордой.

     - Калик спит, брателла, - невозмутимо пояснил Меченый. - Он сказал  мне

разбираться. Тут все правильно.

     - А что пидора на мужика напустили? Это тоже правильно?

     - Так для смеха! Опять же обществу польза: мужик  завис  в  обязаловке,

что надо будет - то и сделает!

     - А ты знаешь, что за такой смех бывает? Меченый перестал  улыбаться  и

настороженно оглянулся.

     - Об чем базар, Морда? - раздался  сзади  недовольный  голос.  -  Любую

предъяву Смотрящему делают, значит, мне  ответ  держать.  Ты-то  чего  волну

гонишь?

     Калик появился внезапно, будто ненадолго выходил погулять  и  вернулся,

проверяя  -  сохранился  ли  порядок  за  время  его   отсутствия.   Похоже,

результаты проверки ему  не  понравились.  Обойдя  Морду  и  Расписного,  он

смерил их оценивающим  взглядом  и  нахмурился.  Губы  у  смотрящего  совсем

исчезли. Только узкая щель рассекала каменное лицо между массивной  челюстью

и мясистым, в красных прожилках, носом. Колюче поблескивали  маленькие  злые

глаза, даже огромные, похожие на плохо слепленные вареники  уши  топорщились

грозно и непримиримо.

     Но на Морду угрожающий вид смотрящего впечатления не произвел.

     - За беспредел в хате со всей блатпятерки  спросят!  А  могут  и  целую

хату сминусовать! <Если тюремные авторитеты поставят камере "минус", все  ее

обитатели подлежат репрессиям.>.

     - И к чему ты базар ведешь? - надменно спросил Калик.

     - К разбору  по  закону!  Вот  сейчас  соберем  всех  и  разберемся  по

справедливости!

     По камере прошло шевеление. Острый разговор  и  слово  "справедливость"

слышали все, кто хотел  услышать.  И  сейчас  десятки  арестантов  принялись

спускаться со шконок, выходить из завешенных  углов,  подниматься  с  лавок.

Через несколько минут масса горячей, потной, татуированной  плоти  сомкнется

вокруг, и предсказать исход разбора заранее будет нелегко.

     - А кто ты такой, чтобы  толковище  устраивать?!  -  загнанным  в  угол

волком взревел Калик и ощерился. Казалось, что из углов большого рта  сейчас

выглянут клыки.

     Его выкрик стал сигналом для торпед.

     - Мочи гадов! - крикнул Меченый и прыгнул. В вытянутой руке  он  держал

длинный гвоздь - "сотку", остро заточенный конец целился Морде  в  глаз.  Но

удар Расписного перехватил его на лету: кулак врезался в  левый  бок,  ребра

хрустнули, бесчувственное тело тяжело обрушилось на стол, а гвоздь  зазвенел

о бетон возле параши.

     Зубач тоже бросился вперед, но не так резво, и  Морда  без  труда  сшиб

его с ног.

     Быстрая и эффективная расправа с  торпедами  оказалась  хорошим  уроком

для остальных. Напрягшийся было  Катала  расслабился,  Савка  и  Шкет  резко

затормозились и отступили. Расписной поискал взглядом Хорька, но того  видно

не было. Только из дальнего  Угла  доносилось  надоедливое:  вжик-вжик-вжик!

Бельмондо готовился выполнить поручение смотрящего, а переключаться он  явно

не умел.

     - Ну что, Калик? - спросил Морда, победно осматриваясь по  сторонам.  -

Давай разберемся по нашим законам, как ты за хатой смотрел...

     - Давай разберемся! - спокойно кивнул  тот,  достал  пачку  "Беломора",

закурил, несколько папирос отдал стоящим рядом арестантам, те тоже  радостно

задымили.